Вижу тебя, Лили - Анна Флин Страница 10

Пытаюсь сказать это лёгким тоном, но слышу, что голос звучит жёстче, чем хотелось бы.

Жара поднимается, стекло витрины нагревается так, что к нему неприятно прикасаться. Пот стекает по спине, волосы прилипают к шее. Завязываю их в небрежный узел, открываю дверь – в лицо ударяет плотный горячий воздух.

— Принести воды? – спрашиваю, уже зная ответ.

— Принеси, если не трудно. – Бабушка улыбается, но глаза усталые.

Перехожу дорогу к закусочной. Кондиционер внутри гудит, как спасательный корабль. Беру две бутылки воды и мороженое для бабушки.

Жду сдачу у стойки и, машинально взглянув в окно, ловлю какое-то движение у нашего магазина.

У обочины, в тени большого клёна, стоит серая машина. Окна – как зеркало. Кажется, будто за стеклом кто-то сидит и смотрит прямо на дверь нашего магазина.

Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, но солнце отражается от стекла и слепит глаза. Видно только мой собственный силуэт и полоску улицы позади.

— Ваша сдача, мисс. – Продавщица протягивает монеты.

Отвожу взгляд, беру деньги и, когда снова смотрю на улицу, машины уже нет.

Сердце делает короткий лишний удар.

Возвращаюсь в магазин, ставлю воду перед бабушкой.

— Ты моя заботливая девочка… – Она мягко сжимает мою руку.

Сажусь рядом только на минуту, но взгляд сам тянется к окну. На стекле – отражение улицы, деревьев, витрины напротив и меня самой. Ничего странного. Никаких серых машин.

Работа снова затягивает. Стеллажи переставлены, стулья выдвинуты, стол у витрины освобождён. В одной из коробок нахожу книги, которые давно не брала в руки. Старая мягкая обложка, на корешке – знакомый шрифт.

«Над пропастью во ржи».

Открываю и замираю. На форзаце – почерк, который я знаю только по нескольким старым открыткам и надписям на фотографиях.

Мама.

Мелкие буквы чуть наклонены вправо, чернила выцвели, но имя всё равно читается отчётливо.

Грудь сжимается так, будто у меня забрали воздух.

— Ба, – подхожу к кассе с книгой в руках. – Ты знала, что она… здесь?

Бабушка поднимает взгляд, а потом улыбается чуть грустно.

— Конечно, знала. Это была одна из её любимых книг. Я думала, ты давно её нашла.

Опускаюсь на пол прямо у соседнего стеллажа, прислоняюсь спиной к дереву и раскрываю книгу. Страницы пожелтели, но запах – всё тот же, книжный, сухой, чуть прелый. На полях – карандашные пометки.

«Он играет в циника, но всё время оглядывается назад».

В другом месте:

«Страшно взрослеть, когда никто не даёт тебе времени попрощаться с детством».

Подчёркнуты фразы, где Холден говорит о фальши. Рядом приписка:

«Честность всегда немного одинока».

Слова будто стягивают что-то внутри. Так легко представить маму, склонённую над этой книгой, – карандаш в пальцах, волосы падают на лицо, глаза бегают по строкам.

Бабушка подходит ближе, садится рядом, опираясь на стеллаж. Бережно проводит пальцами по краю страницы, как по старому шраму.

— Она всегда писала на полях, – тихо говорит бабушка. – Это был её разговор с миром. С людьми было сложнее.

— Она боялась говорить вслух?

— Она была… мягкой, но не слабой. – Бабушка чуть улыбается. – Прежде чем сказать, десять раз думала. А бумага терпела сразу.

Листаю дальше.

«Иногда хочется остаться второстепенным героем. Главным быть слишком тяжело».

В углу страницы – крошечный, почти незаметный смайлик, нарисованный в одну линию. Внутри что-то болезненно отзывается.