Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 103

Может, она пережила свои черные дни, отстрадала, отплакала, и теперь все будет по-другому, и она будет счастлива? Они будут счастливы и спокойны, вместе, как семья…

Только в поезде Алена поняла, как устала. Не за последние дни: за все эти годы. Не от учебы и суматошной жизни в общаге. Не от зачетов и экзаменов, практик и коллоквиумов. Она устала от него. От того, кто делал ее самой счастливой – и самой несчастной. Как мало было хорошего! Как вообще было мало нежности, объятий, заветных слов! Как мало было любви…

Отрывки, обмылки, осколки. И никогда, никогда она не прощалась с ним с легким сердцем. Всегда ждала чего-то плохого.

Пожалуй, только те три дня – в странном доме у черта на рогах, в странный Новый год, – она была по-настоящему счастлива. Только три дня.

Поезд медленно выбирался из города – когда-то любимого, а теперь ненавистного. Больше она сюда не вернется. Никогда.

А Маринка приедет к ней, точнее, к ним, к чете Елинек, потому что теперь она пани Елинекова, вот так.

Поезд прибавил ходу, и за мутноватым окном замелькали леса и пролески, поля и полустанки, деревеньки и дачные поселки… Алена уснула, уронив голову на жесткую подушку.

Проснулась от запаха кофе. Не открывая глаз, сладко потянула ноздрями: к кофе прибавился запах теплого хлеба, колбасы и, кажется, сдобных булочек.

Алена потянулась и открыла глаза. Так и есть, завтрак. Неужели она проспала всю ночь и ни разу не проснулась? Не раздеваясь и не умываясь, не почистив зубы, не приняв витаминки, не пожелав мужу спокойной ночи. За окном было светло, сквозь облака настойчиво продиралось летнее солнце. Матея в купе не было.

Алена скинула одеяло, надела тапки и поспешила в уборную.

Он стоял в коридорчике у окна и смотрел на пролетающий пейзаж. Он был здесь. Ее Матей, ее муж. И она облегченно выдохнула. Подошла и прислонилась к его спине. Почувствовала, как он замер, как напряглась его спина.

— Иди умывайся, – не поворачиваясь, сказал он. – И давай завтракать, а то все остынет.

Алена кивнула и, покачиваясь, ушла в глубь коридора.

В купе, глядя в окно и попивая остывший, но все равно вкусный кофе, она впервые за долгое время испытала что-то вроде облегчения, успокоения, освобождения. Она свободна. От всей прежней жизни: института и шумных соседей общаги, магазинных очередей и неприветливой врачихи женской консультации. От косых взглядов и шепотка в спину, от сплетен, бесконечного ожидания. Она свободна от всего, что было там, в том городе, от плохого и хорошего, грустного и смешного, обидного и унизительного. От всего. Она едет домой. И она, кажется, счастлива… Нет, не так – она будет счастлива. Потому что впереди у них долгая счастливая жизнь.

* * *

И, собственно, эта жизнь началась.

Надо сказать, все – абсолютно все: ее семья, семья Матея, даже ленивая и эгоистичная сестрица Данка, – носились с ней, как курица с яйцом. Все суетились, крутились, заглядывали в глаза, вздыхали, тревожились. Пытались уговорить съесть лишний, но, по мнению мам, самый полезный кусок. Осторожно и нежно гладили Аленин живот, прислушивались, как кувыркается-переворачивается младенец, и, конечно, дружно обожали и очень-очень ждали его.

Мама ездила с ней по врачам, а папа даже выводил на вечернюю прогулку! Матей, возвращаясь с работы, обязательно приносил цветы, или огромный бордовый гранат, или невероятных размеров малину, маленькую куколку или ее любимое пирожное.