Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 104

— Как в камере, не обижают вас?

— Зачем вы об этом спрашиваете? Разве вам неизвестно, что в камере теснота, тропическая духота, зловоние, испарения, женщины спят по очереди вдвоем на одной раскладушке, кормят гадостью, какую свиньи есть не будут. Хорошо в камере.

— Может быть вас как политическую, государственную преступницу перевести в одиночную камеру?

— Нет, нет! На миру и смерть красна.

— Тогда до следующей встречи. До завтра.

Он нажал на кнопку.

Вошел надзиратель.

— Уведите!

Проводив пристальным взглядом уходящую Марину, пожирая глазами ее стройные точеные ножки, ее легкую завораживающую походку, ее гибкий стан как кот смотрит, облизываясь, на поджаренную куриную лапку. Сергей Рудольфович откинулся в кресле, заложив руки под голову и закрыл глаза.

"Черт подери, я, кажется, начинаю теряться перед ней, у меня путаются мысли, кружится голова и замирает сердце. Честное слово, я уже влюблен в нее. Роковая демоническая женщина. Инфернальница. Я теряю волю, скоро потеряю и голову. Отказаться от следствия? Обрубить в самом начале эту губительную веревку, привязывающую меня к ней? Нет, нет, я сойду с ума, если завтра же не увижу ее. Вот она, любовь, пришла ко мне. Но где? И когда? То, что я никогда не любил и не люблю жену Ингу, в этом я убедился давно. Но дети, мои милые крошки. Скорее бы проходил этот день и ночь и наступало благословенное завтра. И я опять увижу ее, услышу ее голос, загляну в ее обжигающие черные глаза. Марина, Марина. И имя ее звучит как музыка, как заклинание…"

И раскинув в стороны руки, весь встряхнулся.

"Черт подери! Я совершенно выбит из колеи. А надо работать, допрашивать, хитрить, уличать, прижимать к стенке. Кто там у меня следующий? Г-м-м, Белолик Ольга. Из той же камеры. Соберись, соберись! Не раскисай…"

А к вошедшей в камеру Марине кинулась Ольга.

— Ну, что, Мариночка? Где ты была?

— У следователя на допросе.

И забившись в угол камеры подальше от любопытных, зацептались.

— Ну и как?

— Поговорили. Вежливо. Скользкий как уж, хитрый…

И не успела досказать. Камера открылась. В дверях вырос тот же надзиратель.

— Белолик, на выход!

— Ой, и меня.

— К нему же, наверное. Иди, не бойся. Ты же смелая.

И перекрестила подругу в спину.

Ольга вернулась быстро, похохатывая.

— Ну как? – спросила Марина, – ты что-то быстро вернулась и веселая, с хохоточком.

— А ну его. У нас в Опошне таких рудольфиков хоть став пруди, чоловики в перукарнях стригут и бреют и газировкой на углах торгуют, моськами с пейсиками люди прозывают. Спрашивает любила ли я своего офицера. Фу, говорю, какая могут быть любовь с немцем, с фашистом? Хахаль, говорю, был мой, объяснялись на пальцах как глухонемые. Он лепечет: "дубист майне", а я в ответ: какой бис: бери молча, что надо и отваливай. Он хохочет, следователь-то. Говорит рассказывайте, рассказывайте. А я – та нема, о чем балакаты, хиба можно росповисти о том, як усэ це бувае? Напьешься в ресторане коньяков и шампанских, а я еще и пиво любила – и в постель. Без любви? – спрашивает и смеется. Та яка там к бису любовь – отвечаю. Хиба их усих перелюбишь? А что, спрашивает, разве не один был? Говорю – нет, не один. А сколько? – спрашивает. Та хиба я их считала, отвечаю. Он опять смеется. Веселая, говорит, вы бабенка. А я – а чего сумуваты, нис вешаты? А наказания за это не боитесь? Отвечаю: а чого его лякаться, и в Сибиру люди живуть, и я поживу для разнообразия. Говорит, посидите, я протокол допроса напишу. Сидела, в окно глядела. Потим подписала куда пальцем ткнул: тут, тут и тут. Вот и весь допрос.