Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна Страница 105

Лариса сильно изменилась за год.

Стала суше, тише. В глазах осталась та осторожность человека, который знает, как быстро обычная жизнь может стать рычагом давления. Но рядом с сыном она держалась иначе. Не виновато, а бережно.

Она протянула мне белые хризантемы.

— Это от семьи Никиты, — сказала она. — Они не смогли приехать. Попросили передать.

Я взяла цветы обеими руками.

Горло сжало.

— Спасибо.

Эмиль стоял рядом, высокий, худой, с уже почти зажившим шрамом у губы. Он теперь учился на инженера связи и, по словам Ларисы, хотел «чинить то, что взрослые ломают».

— Хорошее название, — сказал он, глядя на табличку внутри. — «Голос».

— Это благодаря Никите, — ответила я.

Эмиль кивнул.

— Я знаю.

Мы поставили хризантемы в вазу в моем кабинете. Белые цветы на фоне серой стены. Не траур. Память.

К десяти в приемной уже было тесно.

Пришли сотрудники спасательного корпуса, несколько семей, журналисты, которых допустила Агата, и сама Агата — безупречная, резкая, с блокнотом и усталыми глазами человека, который за год дала больше комментариев, чем хотела бы за всю жизнь.

Она теперь работала не в ведомстве, а в независимом фонде помощи семьям погибших сотрудников. Говорила, что пресс-службу после «Северного склона» можно любить только на расстоянии.

— Красиво, — сказала она, оглядывая центр. — Не стерильно. Людям будет легче.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня чуть мягче.

— Ты хорошо сделала, что оставила свою фамилию.

— Это было важно.

— Знаю.

Мы никогда не стали близкими подругами. Слишком много между нами было сначала недосказанного, потом опасного, потом рабочего. Но между нами появилось уважение. А иногда оно честнее дружбы, которая обязана быть теплой.

Владислав приехал ровно в десять.

Без прессы.

Без формы.

В темном пальто, с небольшим букетом ирисов. Он остановился в дверях, увидел табличку, прочитал фамилию, потом посмотрел на меня.

Я подошла сама.

Ренат остался у окна. Не ушел. Не приблизился. Просто дал мне место для этого момента.

— Поздравляю, Тая, — сказал Владислав.

— Спасибо, что приехал.

Он протянул букет.

— Это не от ведомства. От меня.

— Понимаю.

Я взяла цветы.

Мы стояли друг напротив друга не как муж и жена. Не как враги. Не как люди, между которыми все закрыто. Скорее как двое, которые пережили любовь, ошибку, боль и теперь учатся не разрушать друг друга воспоминанием.

— Фамилия тебе идет, — сказал он.

Я почти улыбнулась.

— Она всегда была моей.

Он принял это.

— Да.

Пауза стала тихой. Не неловкой.

— Как ты? — спросила я.

Он посмотрел в сторону окна, где Ренат разговаривал с Эмилем о чем-то техническом.

— Учусь жить без должности, которая объясняла меня лучше, чем я сам.

— Получается?

— Неровно.

— Честный ответ.

— У хороших людей набрался плохого влияния.

Я не удержалась и улыбнулась.

Владислав тоже. Слабо, но по-настоящему.

Потом он сказал:

— Я не останусь надолго. Не хочу забирать внимание.

— Это открытие центра, не свадьба.

— Знаю. Но я все равно учусь не занимать лишнего места.

И вот это было, наверное, самым взрослым из того, что он мог подарить мне сегодня.

Не просьбу. Не сожаление. Не попытку вернуть.

Уважение к границе.

Официальной речи почти не было.

Я ненавижу длинные торжественные выступления, где боль превращают в набор правильных слов. Поэтому просто встала у стойки, посмотрела на людей в приемной и сказала: