Город, который нас не помнит - Люсия Веденская,Катя Рут Страница 108

Анжела аккуратно поцеловала малыша в лоб, а потом положила голову на грудь мужа. Они сидели так, дыша в унисон, пока за спиной слышался голос Лоретты:

— Мам, посмотри! Я написала свое имя по-итальянски. Видишь?

Анжела повернулась и улыбнулась дочери:

— Molto bene, amore mio. Я так тобой горжусь.

— А я уложила Бьянку и Розу спать, — гордо заявила Вивиан, поднимая глаза. — А еще я могу спеть колыбельную, как ты.

— Давай, спой, — предложил Данте, поворачиваясь к дочери.

И она запела — тонким, немного шепелявым голосом, старательно повторяя мелодию. Анжела слушала, как будто впервые, и слезы мягко подступили к глазам. Все в этом моменте было настоящим: Джо, теплый и сонный, муж рядом, дочери, смеющиеся и поющие — все, за что стоило бороться, все, что стоило беречь.

Когда песенка закончилась, Данте наклонился к жене и прошептал:

— У нас красивая семья, Анжела.

— Самая красивая, — ответила она, сжимая его руку. — И я каждый день благодарю бога, что ты у нас есть.

Джо, словно в ответ, чуть вздрогнул и тихонько заурчал во сне. Дантеулыбнулся и аккуратно прижал сына к себе. За окном начинал моросить мелкий весенний дождь, стуча по стеклу в такт их дыханию.

И в этой хрупкой тишине, в свете лампы и голосах любимых людей, было все: покой, любовь и дом.

Глава 16. Самая красивая семья

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Декабрь 1927 года

К концу 1927 года зима накрыла Нью-Йорк тяжелым серым небом и ветром, гнавшим по улицам сухой снег. Город шумел и жил своей жизнью, но в их квартире на Фронт-стрит царила почти домашняя тишина, редкая для района, где каждый шаг за дверью мог быть услышан и кем-то записан в чужую память.

Джо подрос — через три месяца ему должно было исполниться два года. Он уже уверенно ходил, карабкался на низкие диваны, мог найти игрушку, спрятанную в углу, и все чаще пытался говорить. Первые слова звучали гордо и хрипло — «мама», «папа», «нэтта», — так он называл Лоретту. Иногда он просыпался среди ночи, вставал в своей кроватке и кричал, пока кто-нибудь не придет. Обычно это была Анжела — с растрепанными волосами, в длинной рубашке, сонная, но спокойная. Она гладила его спину, пела что-то тихое и убаюкивающее. Данте тоже вставал, но чаще по утрам — Джо любил просыпаться рано, когда небо за окном еще было фиолетовым.

Данте заимел новый бар. На этот раз — в деловой части города, чуть подальше от Малберри. Он больше не хотел, чтобы его бизнес пересекался с улицами, где он жил сейчас или раньше. Бар был аккуратным, изысканным, даже немного чопорным по сравнению с тем, каким было их с Анжелой в середине двадцатых. Там собирались адвокаты, писатели, лавочники с хорошей репутацией. Но за фасадом приличия все еще дымилась старая жизнь — поставки алкоголя по ночам, связи, которые приходилось поддерживать, деньги, которые нужно было отдавать «наверх».

Анжела старалась не спрашивать. Слишком много раз она уже слышала — Это не опасно. Не теперь.

Но она видела, как Данте возвращался — позже, уставшим, с плотно сжатыми челюстями. Она видела, как он запирал ящик стола в спальне на ключ. Видела, как вздрагивал от резкого стука в дверь.

Лоретте исполнилось восемь и скоро должно было стукнуть девять. Она стала серьезной, даже строгой в своей маленькой роли старшей сестры. Иногда Анжеле казалось, что Лоретта слушает их разговоры не хуже взрослых — с тем же вниманием, с тем же пониманием, которое делает детей слишком взрослыми слишком рано.