Время для счастья - Мария Метлицкая Страница 108

Итак, через час-другой бассейн. Да, чуть попозже, а сейчас он поваляется. Может, вздремнет. А может, вообще пропустит бассейн. Пообедает, и… что там дальше? А дальше он сядет к телику. Посмотрит какой-нибудь детектив. Да, день сурка! Кто бы мог подумать, что ему это понравится? Люба говорила, что у нее вся жизнь день сурка. Да ладно уж! Все же поездили, кой-чего повидали! И, самое главное, что в соседней комнате спит она, Люба, его жена. Главное, что она здесь, рядом, только руку протяни.

И он ощутил себя самым счастливым.

Люба безмятежно спала. И кажется, тоже не ощущала себя несчастной. По крайней мере, во сне она улыбалась.

На круги своя

— А браслет я отдам Люське, — бубнила Тереза.

— Ага, отдай, — откликнулась Нана и добавила тише, глубоко вздохнув: — Господи, ну как же мне все надоело!

Она влезла на старый шаткий венский стул и потянулась к верхней полке огромного темного резного буфета. Боже, сколько на нем резных финтифлюшек, затейливого деревянного кружева, крученых непонятных цветов, утиных и рыбьих голов — и сколько же на всем этом старье пыли! Тереза, увлекшись любимой темой, продолжала:

— Борьке квартиру, а кому еще? Все-таки он единственный кровный родственник.

Это камень в Нанин огород — знай и ни на что не рассчитывай!

— Хотя, — вздохнув, добавила Тереза, — Борька, конечно, сволочь. Только и ждет, когда я подохну. Все ждут!

Опять за свое! Однако в этих словах была доля правды, причем приличная доля. Нана старалась считать, что к этим «всем» она не относится. Это было несложно — рассчитывать на что-нибудь у нее причин особенно не было. Тереза надолго замолчала и немигающим взглядом уставилась в окно.

— Что молчишь? — вдруг крикнула она Нане. — Тебе, что ли, думаешь, квартира?

Нана спрыгнула со стула, села на него, посмотрела на Терезу и тихо сказала:

— Ну оставь, пожалуйста. Ничего я не жду.

— Врешь! — выкрикнула Тереза и повторила: — Врешь! Святошу из себя корчишь, а сама только и думаешь, что же отвалится лично тебе.

— По себе судишь, — ответила Нана. — Обед греть?

Тереза встрепенулась:

— Что ты там накулемала? Опять небось овощной суп? Надоело до чертей. Хочу мяса, жареного мяса, лобио хочу, сулугуни. Ты грузинская женщина? Или диетсестра в больнице?

— Одно другому не помеха, — ответила Нана. И добавила: — А про все вышеперечисленное я тебе давно советую забыть. Если, конечно, ты хочешь жить дальше.

— Жить? — возмутилась Тереза. — Это называется жизнью? Без чашки кофе по утрам, без рокфора, без бисквитов с джемом? Если это жизнь, то смерти я точно не боюсь.

Тереза скорчила гримасу, одну из тех, которой она часто пользовалась в жизни и которая, видимо, когда-то прекрасно работала, — гримасу обиженной девочки. И застучала ногтем по столу. Ногти у нее были длинные, очень крепкие, слегка загибающиеся вовнутрь. Нана махнула рукой и пошла на кухню. Пока грелся суп, она застыла у окна — выпал первый снег, и было нарядно, торжественно и светло.

Нана уехала из Тбилиси почти десять лет назад. Тогда ей было двадцать семь. Уезжала, да нет, убегала она из холодной, нетопленой квартиры, от ненасытной «буржуйки», которая пожирала невероятное количество дров и ее, Наниных, сил, от одинокой темноты по вечерам — свет давали всего на несколько часов. Убегала от одиночества, отчаяния, безработицы и безденежья. И еще от своего затянувшегося и дурацкого романа, отнявшего у нее все жизненные силы. Романа, не имеющего ни перспектив, ни легкого и скорого, подспудно желаемого конца. Объект назывался Ираклий, был он художник, абсолютно одержимый и такой же абсолютно нищий.