Город, который нас не помнит - Люсия Веденская,Катя Рут Страница 11

Теперь, сидя ночью в полутьме своей комнаты, Эмми открыла блокнот с совершенно другим настроем. Как будто кто-то позвал ее за собой.

На внутренней стороне обложки, под слоем пыли, была надпись. Чернила выцвели, но слова остались:

«Память легко теряет очертания. Письма — для моей памяти. Истории — для памяти других. А брошь — плата тому, кто завершит путь и расскажет все. — А.Р.»

Эмми провела пальцем по последним буквам. «А.Р.» — Анжела Россо.

Стало немного холодно. Не от сквозняка, а от осознания.

Она не просто писала для себя. Она собирала. Создавала архив. Пыталась — как могла — оставить что-то после себя, и не только о себе. Каждое слово было кирпичиком. Письма — память о любви? Записные книжки — чтобы не забыть имена, лица, поступки? Брошь — будто магическая метка, как в старинных сказках: плата за правду, спрятанная награда.

Но броши нет.

И записных книжек — всего одна.

Она вернулась к письмам. Осторожно развязала нить, разворачивая первый лист.

«Казалось, что на улицах Нью-Йорка я потеряю тебя окончательно. Но теперь мне кажется, что именно здесь — и только здесь — получилось найти тебя заново.»

Сложный, запутанный почерк. Мужской? Женский? Эмми не могла пока точно сказать.

Она снова сделала пометку в блокноте:

«Письмо № 1:Лиричный тон, намек на разлуку и возвращение. Возможно, Нью-Йорк — место встречи/расставания. Нужно сверить с картой/датами?»

А потом открыла первую страницу записной книжки.

Там были короткие биографии, как миниатюры. Фамилии, даты, иногда — заметки вроде «пропал в 1923», «найдена в Паланмо, 1928», «Кафе в Литтл-Итали, встречи по пятницам».

И снова на полях — строки, будто для самой себя:

«Мы не преступники. Мы просто те, кого забыли назвать. А я запишу всех — пока могу помнить.»

Эмми облизнула пересохшие губы. Где-то вдалеке в доме скрипнула половица. Она подняла глаза, как будто кто-то мог войти. Но никто не вошел. Тишина продолжала звучать единым фоном, ровная, ночная.

Эмми закрыла блокнот, но держала его наколенях. Теперь она знала — это не просто семейное наследие.

Это было поручение из прошлого.

* * *

Утро вползло в комнату неохотно — как будто за окном все еще продолжалась ночь, только с осветленным небом. Сквозь занавески пробивался мягкий, рассеянный свет, окрашивая комнату в выцветшие тона: бежевый, серый, дымчато-синий. Комната молчала, но шепот прошлого оставался в воздухе.

Эмми проснулась не от звука, а от ощущения — как будто кто-то все это время наблюдал за ней.

Письма лежали повсюду: на подушке рядом, на одеяле, на полу. Шкатулка открыта, крышка сдвинута, веревка, еще вчера сдерживающая бумага, упала куда-то под кровать. Вчерашняя работа казалась безумной — как если бы она, не приходя в сознание, разбирала тайны с закрытыми глазами.

Эмми зевнула, моргнула, села на кровати. Волосы спутались, на щеке отпечатался уголок письма. Она сморгнула остатки сна, спустила босые ноги на ковер и направилась на кухню. Без плана, на автомате.

Пока варился кофе, она молча смотрела, как капли из кофемашины стекают прямо в чашку. Кофе в ее семье всегда готовили крепкий — с намеком на сицилийские рецепты. С первым глотком стало теплее. Эмми вернулась в комнату, все еще в старой футболке и растянутых шортах, закутавшись в плед. Села прямо в постель и снова потянулась к письмам.