Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 11

Второй — звук. Приглушенные, деловитые голоса.

— Пациентка поступила в бессознательном состоянии. Со слов мужа — в состоянии острого психоэмоционального возбуждения

Третий — холодное прикосновение манжеты на моей руке, давящее, накачивающее воздух.

Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись, веки тяжелые, не поддаются.

— Вера Николаевна, вы меня слышите?

Я медленно поворачиваю голову на голос. Немного удается разомкнуть веки. Сквозь щель вижу возле кровати светловолосую женщину в форме медсестры с суровым, усталым лицом и мужчину в белом халате.

— Где я?

— В смотровом больницы. Вы помните, что с вами случилось?

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый и неумолимый. Воспоминания накатывают лавиной: поминки, лицо Кати, испуганный шепот, фигуры у окна, слившиеся воедино, ледяной ветер и всепоглощающая, физическая немощь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вместо слов вырывается лишь сдавленный, хриплый звук. В горле сухо. Киваю, ощущая, как по щекам катятся горячие, беспомощные слезы.

Я помню все.

Врач что-то записывает в историю болезни.

— Вы потеряли сознание. С вами ваш супруг, он вас привёз сразу. С его слов — у вас нервный срыв на фоне длительного стресса и похорон. Подтверждаете его слова?

Киваю.

— Мы проведем обследование, возьмем анализы. Сейчас вам нужно успокоиться и восстановить силы.

Как будто силы были единственной проблемой. Как будто во мне сломалось только тело, а не вся жизнь.

Он задает стандартные вопросы о хронических болезнях, аллергии на препараты и так далее.

Отвечаю. Признаюсь также, что из-за суеты с похоронами пропустила прием антидепрессантов, которые прописала Виолетта. Уточняет названия. Сосредоточенно вписывает всё в карту.

— Кхм-кхм, — прочищает горло. — Понятно.

— Давление сто на семьдесят. Пульс сто тридцать. Температура 36,3. — озвучивает медсестра.

Меня переводят в палату с двумя кроватями. Подключают к капельнице. Прохладная струя физраствора заползает в вену, а я смотрю, как капли во флаконе отмеряют ритм.

Кап-кап-кап...

Некоторое время спустя, приходит Дима. Он несет моё пальто и тапочки, в которых я выскочила в снег.

Его лицо — идеальная маска тревоги. И если бы я не знала о его измене, поверила бы, что он на самом напуган.

— Родная, как ты?

Закрываю глаза — не могу на него смотреть. Не могу и не хочу верить, что эти голубые, бездонные глаза, в которые я влюбилась много лет назад, смотрели с любовью не только на меня. Что этот низкий, бархатный голос шептал нежности не только мне. Что к нему — высокому, статному, во всех отношениях неотразимому — прижималась не только я...

— Я уже всё уладил. Сейчас тебя прокапают и отпустят. Оформят документы, и мы поедем домой.

.. .и что всё это происходило, когда я проживала самый сложный период в жизни.

— Вер, ты так и будешь молчать?

Открываю глаза, отворачиваюсь к окну.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стекло. Оказывается, уже начало смеркаться...

Он стоит еще минуты две-три, то ли изображая, то ли на самом деле излучая молчаливую поддержку, и, протяжно выдохнув, выходит в коридор — подписывать бумаги.

В палату заходит врач. В руках — карта. Очевидно — моя.

— Ну что, Вера Николаевна, сейчас купируем синдром отмены, стабилизируем давление... — Он щелкает ручкой, ставит в карте размашистую подпись. — Ваш супруг уверил, что вы продолжите лечение дома. Как прокапаем, можете одеваться, сразу вас выпишем.