Измена. 33 сантиметра лжи - Ева Вереск Страница 11

Они хлынули потоком, горячими, солеными, неудержимыми. Но это были не слезы слабости или жалости к нему. Это были слезы чистейшей, нечеловеческой ярости. Ярости за каждую ложь, за каждое «совещание», за каждый отстраненный поцелуй. Ярости за его руку на ее пояснице, за ее сияние, за кольцо-змею, насмехающееся над моей фобией. Ярости за глупость, с которой я верила. За годы, отданные иллюзии. За себя, которую я потеряла где-то между его карьерным взлетом и своим отказом от мечты.

Сквозь пелену слез и ярости прорвался образ. Резкий, чувственный, невыносимо болезненный. Не Тоскана. Наш дом. Год назад? Два? Душ. Большая, тропическая душевая кабина с дождевой лейкой. Пар клубился, вода стекала горячими потоками по телу. Артём вошел неожиданно, сняв рубашку прямо в ванной. Его глаза горели тем самым, давно забытым огнем желания. «Место найдется?» — хрипло спросил он, и прежде чем я успела ответить, он прижал меня к прохладной стеклянной стене. Его губы нашли мои — влажные, горячие, требовательные. Его руки скользили по моей коже, смывая пену, оставляя вместо нее мурашки и дрожь. Помню, как он поднял меня, я обвила его ногами за бедра, чувствуя его возбуждение, жесткое и влажное от воды, прижимающееся к моему животу. Он вошел в меня медленно, глубоко, с низким стоном. Вода лилась на нас сверху, смешиваясь с потом, с его прерывистым дыханием у моего уха: «Ты невероятна… Моя… Только моя…». Мы двигались в такт падающим струям, его руки держали меня крепко, наши тела скользили в горячей воде и страсти. Это было дико, интимно, наше. Мы насыщались друг другом, как будто завтра не наступит. Я чувствовала себя желанной, любимой, единственной.

Воспоминание рассыпалось, как песочный замок под волной. Я очнулась на холодном полу спальни, в тишине, разбитая и униженная. Запах чужих духов все еще витал в воздухе. Его руки, которые держали меня в душе, теперь лежали на пояснице Арины. Его слова «Моя… Только моя…» теперь были ложью, осквернением всего, что было между нами. Физическое воспоминание о его теле внутри меня стало вдруг оскорбительным, грязным. Меня охватило острое желание смыть. Смыть его прикосновения. Смыть его ложь. Смыть этот позор доверчивости и слепоты.

Я вскочила, почти бегом бросилась в ванную. Сорвала с себя одежду, швырнула ее в угол. Включила душ на полную мощность. Горячую? Нет. Ледяную. Я встала под ледяные иглы, вскрикнув от шока. Вода обжигала холодом, сковывала дыхание. Но я стояла, сжав кулаки, стиснув зубы. Пусть болит. Пусть режет. Это было очищение огнем холода. Я схватила жесткую мочалку, мыло. Начала тереть кожу — руки, грудь, живот, бедра — с остервенением, с яростью, пытаясь стереть невидимые следы его лжи, его предательства. «Смой! Смой все!» — шептала я, а может, кричала, заглушаемая шумом воды. Слезы смешивались с ледяными струями, соленые и горькие. Я терла, пока кожа не покраснела, не стала гореть. Но чувство грязи, глубокой, внутренней, не проходило. Его слова «ошибка», «сама навязалась» звучали в ушах, смешиваясь с воспоминанием о его стонах в душе. Он превратил нашу интимность, наше доверие — в грязь.

Я выключила воду. Стояла, дрожа, завернувшись в жесткое полотенце. Глядела на свое отражение в запотевшем зеркале. Измученное лицо, красные глаза. Кто я? Элина Соколова. С отличием окончила престижный институт по специальности «Ландшафтный дизайн и флористика». Мои проекты выигрывали студенческие конкурсы. Мне прочили блестящее будущее. А потом появился он. Артём Волков. Очаровательный, амбициозный, уверенный: «Зачем тебе надрываться, солнышко? Я буду зарабатывать для нас. Строй карьеру? Твоя карьера — делать наш дом прекрасным. Ты создаешь уют, красоту — это бесценно». И я поверила. Отказалась от места в крутой студии. Отложила диплом в дальний ящик. Переключилась на аранжировки для его офиса и букеты для его партнерш. Мои руки, способные создавать шедевры из живых растений, превратились в руки жены успешного финансиста — умеющие варить кофе, гладить рубашки, выбирать шторы. Я отдала ему свой талант, свои амбиции, свою независимость. Ради чего? Ради его «стабильности»? Ради его лжи? Ради его руки на пояснице другой женщины? Жалость к себе накрыла новой волной, еще более горькой, чем ярость. Я была не только преданной женой. Я была дурой, добровольно сложившей крылья.