Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 12

— Люди смотрят.

А он ответил:

— Пусть смотрят. Это моя жена.

Тогда в этих словах было тепло.

Когда оно превратилось в право собственности?

Я положила свидетельство рядом с дипломом.

Потом нашла свой старый паспорт, документы на квартиру, мамино свидетельство о смерти, несколько банковских бумаг. Нужное складывала в отдельную стопку. Ненужное возвращала обратно.

Через час на полу вокруг меня лежала моя жизнь в бумажном виде.

Оказалось, человека можно разложить на документы: родилась, училась, вышла замуж, родила, унаследовала, платила, подписывала, получала.

Только нигде не было написано, сколько раз она промолчала.

Телефон снова загорелся. На этот раз — Олеся.

Я взяла его в руки и не сразу ответила.

Дочь могла быть на стороне отца. Почти наверняка была. Александр умел говорить так, что даже правда рядом с ним выглядела несобранной и виноватой. Он не стал бы ругать меня прямо. Он сказал бы Олесе: «Мама устала», «Мама неправильно поняла», «Мама ведет себя странно». Этого достаточно, чтобы дочь испугалась за семью и разозлилась на того, кто первым вышел из общей картинки.

Я нажала ответ.

— Мам?

Голос Олеси был напряженный. В нем не было обычного сонного раздражения студентки, которую подняли слишком рано. Там была тревога, смешанная с обидой.

— Да, дочка.

— Что происходит?

Я закрыла глаза.

Вот он, вопрос, на который нельзя ответить одной фразой.

— Мы с папой поссорились.

— Поссорились? Он сказал, ты ушла с юбилея. Просто ушла. И телефон выключила. Мам, ты понимаешь, как это выглядело?

Как это выглядело.

Я почти улыбнулась. Дочь была Царевой больше, чем сама понимала. В ее первой реакции было не «что случилось с тобой», а «как это выглядело».

Не ее вина.

Так ее учили. Мы оба.

— Понимаю.

— Тогда почему?

— Потому что не смогла остаться.

— Из-за той женщины?

Я открыла глаза.

— Папа тебе сказал?

— Он сказал, что какой-то гость что-то перепутал, а ты восприняла слишком остро. Что там была какая-то Виолетта, помощница по мероприятиям. Мам, ну серьезно? Из-за этого уходить из дома?

Каждое ее слово било не потому, что было жестоким. Потому что было молодым. Олеся не знала, что иногда «из-за этого» — только видимая часть огромного подводного камня.

— Не только из-за этого.

— А из-за чего еще?

Я посмотрела на свидетельство о браке на полу.

Сказать ей все? Про холодные завтраки? Про чужие духи? Про то, как Виолетта знала мой дом? Про то, как Александр говорил «ничего сложного», когда другая женщина исправляла мою «ошибку» перед гостями?

Нет.

Не по телефону. Не сейчас. Не так, чтобы дочь стала оружием в руках одного из родителей.

— Олеся, это наш с отцом разговор.

— То есть ты не скажешь?

— Я скажу. Но спокойно и лично. Не сейчас, когда все болит.

— А у папы не болит?

Я сжала телефон.

— Думаю, болит.

— Он всю ночь не спал.

Я тоже.

Но я промолчала.

Старый навык еще не умер.

— Мам, — голос Олеси дрогнул. — Вы что, разводитесь?

Я посмотрела на свои документы.

На диплом. На свидетельство. На паспорт. На пустой палец.

— Я собираюсь подать на развод.

На том конце стало тихо.

Потом Олеся сказала:

— Ты серьезно?

— Да.

— Из-за ревности?

— Нет.

— Тогда я не понимаю.

— Знаю.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь с семьей?

Эта фраза была не ее.

Александра.

Но произнесла ее моя дочь.