Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 120

— Странно. Чем же вы можете доказать это?

— Я хорошо узнала его душу, его взгляды и убеждения. Он не раз говорил мне о том, что ненавидит фашизм, ненавидит Гитлера.

— Возможно, возможно. Но тем не менее, он был офицером гитлеровской армии, и вы были с ним в связи.

— Да, с ним в связи была. Я полюбила Вилли фон Вайса, который стоял у нас на квартире. Это был благородный, высокообразованный и интеллигентный человек. Молодой ученый, великолепно говорившия по-русски, глубоко знающий русскую литературу и историю. Но он не совершил на нашей земле никаких преступлений. Он был слишком гуманен.

— Почему вы все время говорите о нем в прошедшем времени: был?

— Потому, что он убит.

— Где? Когда?

— В декабре сорок третьего года при освобождении нашими войсками города Черкассы.

— М-да, м-да. Довольно странно у нас получается: немецкий офицер ненавидит Гитлера, а любит русский народ. Может быть он и Сталина любил?

— О, нет! О Гитлере и нашем вожде он говорил, что это – два сапога пара. Они развязали войну и по их вине гибнут миллионы людей.

— Лично у вас такое же мнение?

— Я никогда об этом не думала и не считаю нужным думать.

— Вернемся к главному. Почему же вы все-таки категорически отрицаете ваши связи с оккупантами, если они действительно были?

— У меня не было связи с оккупантами, а была связь с одним человеком оберлейтенантом Вилли фон Вайсом.

— В чем заключалась эта связь? Подробнее.

Марина вымученно улыбнулась.

— Неужели вам надо объяснять в чем заключается связь между мужем и женой? Это нетактично. Я – женщина. Молодая, порядочная женщина, а не какая-нибудь кокотка или шлюха и мне стыдно раскрывать интимные тайны моей спальни.

— Извините. Разве он был вашим мужем? Я имею в виду не любовником, а законным мужем. Об этом в деле нет ни слова.

— В этом повинна не я, а следователь, я рассказывала ему подробно об этом. Да, Вилли фон Вайс был моим законным мужем. Мы были обвенчаны в божьем храме.

— Где? Когда?

— Тридцать первого декабря сорок первого года в Богодуховской сельской церкви.

— Ну что ж, пожалуй, суду все ясно. Узы Гименея, так сказать. Скажите признаете ли вы себя виновной в том, что занимались контрреволюционной пропагандой и агитацией?

— Глупости какие! Никакой агитацией я не занималась. Я домоседка. Почти не выходила из дома, ни с кем не общалась. Кого же я могла агатировать и за что? Маму?

— Позвольте, позвольте, материалами следствия установлено, что вы махрового контрреволюционера, белогвардейца и непримиримого врага советской власти Бунина считаете великим русским писателем. Утверждали вы это?

— Да, это я говорила. Следователю. Только следователю и никому больше. Но это совсем не значит, что я занималась агитацией. Что я следователя агитировала?

— Зачем же вы следователю об этом говорили?

— Потому, что это касалось личности моего мужа. Он занимался глубоким изучением жизни и творчества этого писателя и писал на эту тему свою докторскую диссертацию. Работал глубоко за полночь даже в войну, живя у нас на квартире. Это был фанатически влюбленный в свое дело человек.

Сергей Рудольфович, когда речь зашла о муже Марины, все время сидел как на иголках и ждал, что вот-вот она расскажет суду все; и об его объяснении в любви, и об его предложении, и о двух вариантах. Но муж уже отошел в сторону, и он вздохнул облегченно. Марина и тут оказалась высоко порядочным человеком и не коснулась грязного белья.