Пепел золотой птицы - Анастасия Логинова Страница 122

— Как вам пришло в голову выдать себя за Татьяну Громову? – спросил Кошкин.

— Дядюшка, расскажите им все, у меня нет сил…

Закрыв лицо руками, Тарнавская беззвучно плакала.

Разумеется, Громов знал многое, если не все. По крайней мере, отличить племянницу, с рождения жившую по соседству, от совершенно посторонней ему девушки он был обязан. Тем не менее правду зачем-то скрыл. И не только скрыл. Видимо, и сына своего старшего заставил лгать: Петр Громов тоже обязан был заметить подмену. И тоже молчал.

Пожалуй, Кошкин мог поверить лишь, что младший сын Громова заблуждался сам собою: слишком давно он уехал, и слишком много лет не видел кузину, чтобы быть уверенным в подмене.

Теперь же Игнату Громову пришлось говорить правду.

— То была не Таты идея, – глянул он хмуро на Кошкина. – Не ругайте ее, нет вины за девчонкой. Так брат мой, Иван, вместе с женою решили. Опозорила их та, другая, родная дочка. Так опозорила, что!.. Как пропала она пятнадцать лет назад, Иван и постарел разом, болячки старые открылись. О ней днем и ночью думал. Даже в Петербург ездил, сыщика там нанял для розысков. Сыщик-то, спустя время, и доложился, что в Париже нынче его дочка, распутную жизнь ведет. С женатым человеком связалась. Доказательства даже предоставил: записи какие-то из гостиничных книг, счета. Отцовской фамилией везде подписывалась, бесстыдница. А Иван всегда суров был да решителен… как узнал правду, сказал, что нет у него больше старшей дочери. А чтоб семью от сплетен уберечь, выписал из Твери Тату. Наталью, получается. Она жене его родственницей дальней приходится, седьмая вода на киселе, чужая кровь… А как родная нам всем стала.

— Не надо, дядюшка… – перебила его Тарнавская со слезами. – Я виновата, вины моей не преуменьшайте – грех это большой, чужим именем называться. Но, право, мне и податься некуда ведь было… Матушка моя родная умерла в тот год: сердце не выдержало очередной выходки отца. Батюшка разорился вконец… сам себе уж не помнил из-за вина. У нас и дом в Твери за долги отобрали. Некуда мне было больше пойти… Я согласилась. Иван Матвеевич и Софья Николаевна научили волосы в рыжий цвет красить да отвечать, как отвечала бы Тата. А впрочем, и без того я про Тату все знала ведь. А тут как на грех и Иван Матвеевич вскорости умер… И до того общее горе нас всех связало – и меня, и матушку названную, и тебя, Оля, и дядюшку… Вы и впрямь мне родными стали!

— Ах, Тата!.. – не выдержала Ольга и со слезами бросилась на шею Тарнавской. – Ты – моя сестра! Единственная! Другой мне не нужно!

В отличие от мужа лже-Татьяны, она ее мигом простила за все. Настоящей своей сестры, Ольга, должно быть, и не помнила: ей не больше пяти лет было, когда та исчезла. А располагать к себе людей Наталья Ярицкая всегда умела.

Но сдался и ее супруг, в конце концов:

— Я, разумеется, не оставлю тебя, Тата… – хмуро, отрывисто, неловко произнес он. – Ты моя жена. Мы венчаны, как бы там ни было. Ради наших мальчиков.

Тарнавский все еще злился, это было видно по всему. И на благоверную, и на Игната Матвеевича – судя по ледяному взгляду, брошенному на Громова. Такую ложь, длинною в целую супружескую жизнь, и правда нелегко простить. Если вовсе возможно. И все же Тарнавский, качая головой и осуждая ее, подошел к супруге, склонился к ее руке и поцеловал. Право, в этом гораздо больше было несколько показной галантности, чем искренней теплоты, но Тарнавская обрадовалась тем не менее.