Чужие под одной фамилией - Александра Новикова Страница 128

На остановке было неправдоподобно, пугающе обычно. Люди лениво переговаривались, кто-то негромко смеялся, обсуждая планы на вечер, пожилая женщина ругала транспорт, а какой-то парень с аппетитом жевал булочку, шурша пакетом. От этого жуткого контраста меня затошнило. Весь мой мир только что разнесли в щепки, а для них это был обычный серый понедельник. Я стояла, вцепившись в телефон и уже в сотый раз лихорадочно листала список контактов, хотя прекрасно знала, что там нет никого, кто мог бы мне помочь. У меня не было номеров Кости, Вити, Ани или хотя бы Никиты — ещё вчера мы сидели все вместе в боулинге, ели пиццу, смеялись, и мне даже в голову не пришло, что мне может понадобиться их помощь. Я была уверена, что Ян теперь всегда будет рядом, и сам будет со всем разбираться...

Палец завис над контактом "Папа". Одна мысль о звонке вызвала парализующий страх. Я тут же оттолкнула эту идею — звонить отцу сейчас было всё равно что добровольно зайти в клетку к зверю. Он бы только торжествовал.

Трамвай подошёл к платформе с оглушительным визгом тормозов. Я забилась в самый угол полупустого вагона, прижавшись лбом к холодному мутному стеклу. В отражении на меня смотрело чужое лицо: бледное, с глазами, в которых застыло что-то среднее между невыплаканными слезами и пустотой. Мимо проплывали серые улицы, а в голове стучала одна и та же мысль:

Ян сейчас где-то совсем один, в холодном отделе, окружённый чужими, враждебными людьми, которые ему не верят и не захотят верить, а я еду в нашу пустую квартиру и совершенно не понимаю, чем вообще могу ему помочь в этом кошмаре.

Когда трамвай со скрежетом замер на остановке возле дома, я сначала даже не обратила внимания на две полицейские машины припаркованные прямо у нашего подъезда. Мой мозг, и без того перегруженный шоком, просто отказался связывать их со мной и Яном, словно это было бы уже слишком много для одного-единственного утра, превратившегося в кошмар. Осознала, что эти люди приехали именно к нам, лишь когда увидела приоткрытую дверь квартиры.

Внутри нашего маленького убежища были посторонние люди, я отчётливо слышала грубые мужские голоса, тяжёлые шаги по линолеуму и резкий, невыносимый звук открывающихся ящиков. Переступила порог и замерла, потому что квартира — единственное место, которое я за эту неделю искренне привыкла считать безопасным — теперь выглядела чужой и осквернённой. Шкафы были распахнуты настежь, кто-то бесцеремонно рылся в комоде, в то время пока другой вытаскивал одежду из шкафа, и не глядя просто скидывал её в общую кучу на полу.

— Что вы делаете?! — почти выкрикнула я, делая шаг вперёд, в этот хаос.

На меня не обратили внимания, продолжая методично переворачивать вверх дном наш скромный быт.

— Подождите, это… это мой дом, вы не имеете права… — голос сорвался на хрип.

Меня трясло от гремучей смеси ярости и унижения. Видеть, как чужие руки грубо роются в наших вещах, было почти физически больно. От группы людей отделился мужчина лет пятидесяти — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым, бесконечно уставшим лицом человека, который слишком долго проработал там, где чужая боль и разрушенные жизни давно стали привычной рутиной. На нём был накинут тёмный пиджак поверх рубашки, и держался он пугающе спокойно, почти холодно, словно всё происходящее было лишь скучной формальностью.