Унесенные морем - Бет О'Лири Страница 128

— Какого черта? – с нажимом спрашиваю я.

Пенни наливает большой стакан виски, хотя сейчас только восемь утра. Руки у нее трясутся. Она сильно похудела, и у меня все внутри переворачивается, когда я понимаю, что висящие как пакля мелированные волосы и впалые щеки – это, возможно, следствие переживаний. На ней серый спортивный костюм – я почти уверена, что он мой, хотя мы так долго жили вместе, что большая часть наших вещей давно слилась в общую коллекцию однотипных свитшотов.

От ужасного предчувствия сводит живот. Ловишь себя на мысли: не уйти ли просто отсюда, оставив Пенни наедине с ее виски и нерассказанными секретами, но понимаю, что не сделаю этого. Я всегда предпочитаю правду.

— Что происходит, Пенни?

— Так это Иезекииль? – звучит ее дрожащий голос. – Мужчина на причале – это тот, с кем ты была в море? Тот самый, с кем познакомилась здесь?

— Ну да, это Зик. А что?

Пенни делает судорожный вдох и, опрокинув остатки виски, снова тянется к бутылке.

— Эй, полегче, Пен.

Она сейчас почти не пьет. Завязав во время беременности, она дала зарок не возвращаться к крепкому алкоголю. «Больше никаких глупостей, – заявила она тогда. Потом положила руку себе на живот и добавила: – Хотя об этом я никогда не пожалею».

— Его родные опубликовали только одну фотографию, и они не называли его Зиком – только Иезекиилем, и… На снимке у него были короткие волосы и никакой бороды… Он выглядел иначе. В соцсетях я его не нашла… До меня только сейчас дошло, что это он…

— Кто он, Пенни?

Вцепляюсь в спинку ближайшего стула. Сейчас что-то будет – лучше найти опору.

— Лекси… – понизив голос, ужасным, срывающимся шепотом говорит она, – он отец Мэй.

После

Зик

Я поднимаю лицо к небу. Не верится, что это все то же солнце, которое нещадно обжигало нас в море. Здесь оно настолько… нежнее. При таком ласковом свете можно сидеть в ресторанном дворике, намазавшись солнцезащитным средством и уплетая мороженое.

Все здесь настолько обычное, что с ума можно сойти. Трудно подобрать слова для описания моего состояния. Меня просто сбивают с ног все атрибуты нормальной жизни, которая продолжалась здесь без нас. Мобильные телефоны, машины, гул самолета, пролетающего в небе… Все такое аккуратное и управляемое, словно я стою в игрушечном порту, а чьи-то невидимые руки переставляют фигурки вокруг меня.

Лекси ушла со своими родными. Мои тоже здесь – окружили меня, обнимают, трещат наперебой и все, как один, широко улыбаются. Я сознаю, что люблю их, безусловно люблю, пусть это и непросто, и я крепко прижимаю их к себе и заставляю себя сказать им об этом, потому что нельзя предугадать, когда выпадет следующий шанс, и выпадет ли вообще.

— Люблю вас всех, – сдавленным голосом говорю я. – Люблю вас всех.

При этих словах я смотрю на маму. Когда мы виделись в последний раз, я не знал, что она предала моего отца, разбила нашу семью и хранила это в тайне ото всех нас. Подозрения у меня были, но уверенности – нет. Теперь, когда мне все известно, я смотрю ей в глаза с совершенно иным ощущением.

Стекла очков у нее заляпаны, на щеках – дорожки от слез. Ее фирменное аккуратное каре превратилось в седое спутанное нечто. Она не сводит с меня глаз, словно я вернулся из мертвых, и выглядит так устало, так… по-человечески.