Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 128

Но останавливался.

Не всегда сразу.

Но останавливался.

Мы подписали соглашение по имуществу после трех редакций.

Дом остался у него, но с честной компенсацией моей доли. Машину я не взяла. Продала свою часть по оценке и купила маленький подержанный автомобиль, который Олеся назвала «боевой табуреткой». На счет пришли деньги, и я впервые за много лет не спросила мысленно, можно ли их тратить.

Мамины серьги с жемчугом нашлись в сейфе.

Папка Олеси тоже.

Когда Никита привез документы в офис Мокеева, он выглядел так, будто не спал неделю. Передал папку, извинился и сказал, что увольняется.

— Куда? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Пока никуда. Но лучше в никуда, чем дальше туда.

Я не стала его отговаривать.

Позже Олеся сказала, что отец не стал удерживать Никиту. Только выплатил расчет и написал рекомендацию. Для Александра это было почти извинением. Не тем, которое произносят вслух, но тем, которое можно положить в трудовую биографию человека и дать ему уйти без мести.

Виолетта исчезла из дома не сразу.

Сначала из расписания.

Потом из звонков.

Потом из разговоров.

Олеся однажды сказала:

— Папа при мне ее больше не упоминает.

— А ты хочешь знать?

— Нет.

И мы больше не обсуждали Виолетту.

Мне не хотелось делать ее центром своей новой жизни. Она была не причиной, а симптомом. Болезненным, красивым, дорого одетым симптомом того, что в моем браке давно не было уважения. Достаточно.

С Александром мы виделись редко.

Один раз — у Олеси в университете, когда она защищала проект. Мы сидели в одном ряду, через два стула. Он принес ей цветы. Я — книгу, которую она давно хотела. После защиты Олеся подошла к нам с красным лицом и сказала:

— Только не начинайте оба гордиться так, будто это ваша заслуга.

Александр первым ответил:

— Это твоя.

Я посмотрела на него.

Он не смотрел на меня, но, кажется, знал, что я услышала.

Потом мы втроем пошли в кафе. Было неловко, но выносимо. Александр спросил у Олеси про учебу и не перебил ни разу. Когда она сказала, что летом хочет поехать на стажировку в другой город, он сжал чашку, но спросил только:

— Тебе нужна помощь с документами?

Она удивилась.

— Возможно.

— Скажешь.

Не «я решу».

Не «зачем тебе это».

Просто «скажешь».

Я видела, как трудно ему дается это новое короткое слово.

И уважала попытку.

Но попытка не возвращала меня назад.

Павел в моей жизни оставался спокойно.

Без громких признаний.

Без красивых спасений.

Сначала он был руководителем, который не давал мне перерабатывать и требовал нормальные отчеты. Потом человеком, с которым можно было выпить кофе после совещания и обсудить не только заявки, но и книги, старые фильмы, странные привычки волонтеров, Олесины шутки и его сына от первого брака, который жил в другом городе и считал отца слишком серьезным.

О том, что он вдовец, я узнала не сразу.

Не из признания при свечах.

Из обычного разговора, когда мы разбирали фотографии для отчета и он сказал:

— Моя жена такие кадры ненавидела. Говорила, что люди на них выглядят как заложники благотворительности.

Я подняла глаза.

Он спокойно поправил папку.

— Она умерла семь лет назад.

— Простите.

— Спасибо.

И продолжил работать.

Потом, уже позже, рассказал больше. Без надрыва. Без требования утешения. Просто как часть своей жизни, которая была и осталась с ним.