Цветок на 8 Марта - Натали Лав Страница 13

Я тоже не отстаю — зря я, что ли, всё это сюда принесла?

Глава 7. Люди на корпоратив собирались — мылись, брились, похмелялись…

Клара

Думаю, чем заняться в первую очередь? Смотрю на себя в зеркало и понимаю, что после утренних приключений больше всего досталось прическе. Вот с неё и начну.

Опасливо кошусь на дверь директорского кабинета. Но Александр Рихардович сам разрешил собираться, да и время подбирается к положенному. Да и… Не стоит сориться с девушками и женщинами накануне 8 Марта. Достаточно только вспомнить моего таксиста, чтобы поверить в правильность этой теории.

Поэтому отодвигаю всё меня беспокоящее и берусь за приведение в порядок своих любимых волосиков — смачиваю, прыскаю, расчесываю, взлохмачиваю и, наконец-то, вооружаюсь феном…

Что вам хочу сказать — трудно быть женщиной. А красивой женщиной быть еще труднее…

Я укладываю половину головы. Левую.

А дальше начинается очередная свистопляска.

Дверь приемной со стороны коридора распахивается и через порог падает… наш партнер Егор Богданович Вольский. Аккурат на четвереньки. И интересно так падает — ноги, согнутые в коленях, остаются в коридоре, руки, выпрямленные в локтях, попадают в мою приемную.

— Ах ты ж, твою мать… — выдаёт партнёр, провожая глазами бутылку из-под чего-то с надписью на английском и еще частично наполненную этим самым коричневого цвета.

Бутылка, не подчиняясь законам гравитации, проносится по приемной и ударяется в дверь моих двух генеральных директоров. Что-то я не до конца разобралась в их должностном положении.

Но этого всего оказывается мало.

Потому что Александр Рихардович, привлеченный шумом, открывает-таки дверь своего кабинета, а открывается она в приемную, и тем самым отфутболивает бутылку обратно к её владельцу, который, несмотря на своё состояние, а, может быть, и благодаря ему, не дает ей отправиться в межгалактическое путешествие и ловит её ладонью.

Только вот сам не особо подчиняется законам гравитации. И клюёт носом в ковер.

Дальше — скульптурная композиция застывает на своих местах — я, стоя у своего кресла с занесенным над головой феном — выключенным, Александр Рихардович, вцепившийся в дверь, как в единственно надёжное, что еще осталось в этом мире, и, к сожалению, забывший закрыть рот, господин Вольский остаётся в том же положении, то есть уткнувшись носом в ковер.

Вытягиваю шею, ибо мне кажется, что он принимается его жевать… Закусывать, что ли собрался? Так по нему люди в обуви ходят. В уличной, между прочим.

Со своей позиции не могу рассмотреть, точно ли партнер жует ковер, или мне это лишь мерещится от переизбытка впечатлений.

Однако, поскольку никакой реакции от Александра Рихардовича не следует — он по-прежнему изображает какой-то монумент, то я говорю:

— Фуууу! — обращаясь к Вольскому. Вдруг не мерещится? Подцепит какую-нибудь инфекцию.

Громко так, выразительно получается. Больше почему-то ничего в голову не пришло.

Вольский отрывается от ковра и смотрит на меня косыми глазами, как-то странно изогнув шею. Не сломал бы. Мужик-то хороший.

— Клара Ивановна! Как вы к Егору Богдановичу обращаетесь? — отмирает старший Шейгер.

— А зачем он ковер жуёт? — оправдываюсь я.

— Что тут опять за нахрен? — появляется за спиной родителя Христос.

— Вот! — указываю пальцем свободной от фена руки на стоящего на четвереньках Вольского, — Партнер ваш изволил накушаться.