Жена Альфы - Клара Моррис Страница 130

— Я не о кислороде! — голос сорвался, и я ненавидела себя за эту слабость. — Я о… о воздухе! Здесь нет воздуха! Здесь только ты!

Он помолчал, изучая меня. Потом сказал очень тихо:

— Мне этого тоже достаточно.

От этих слов у меня перехватило дыхание по-настоящему.В них не было романтики. Была ужасающая, абсолютная правда. Ему хватало этого. Его мира, ограниченного этими стенами, этим столом, моим присутствием. Как соколу в огромном, но все же вольере. Ему не нужно было большего.

— Ты сумасшедший, — прошептала я.

— Возможно, — согласился он, не моргнув. — Но это мое сумасшествие. И теперь оно — твоя реальность. Привыкай дышать им.

Он взял нож, снова принялся за еду, будто только что обсудили погоду. Но напряжение в воздухе не рассеялось. Оно сгустилось, стало осязаемым, как запах грозы.

С тех пор тишина за столом стала полем битвы. Иногда я нарушала ее нарочно, задавая абсурдные вопросы.

— Ты проверяешь, как я жую? Заносишь в отчет: «Пережевывает тщательно, двадцать движений на кусок»?

Он не отвечал. Но я видела, как его челюсть напрягалась.

— Ирина тебе докладывает, сколько раз я сходила в туалет? Или камеры в ванной тоже есть?

В этот раз он отложил нож. Медленно. Звон фарфора прозвучал предостерегающе.

— Камер в ванной нет, — сказал он ледяным тоном. — Потому что это контрпродуктивно. Высокий стресс у матери вредит ребенку. Все, что я делаю, направлено на минимизацию стресса. В том числе — терплю твои истерики.

— Минимизацию стресса? — я задохнулась от возмущения. — Ты украл меня! Запер в своем доме! Какой, к черту, минимум стресса?!

— Альтернатива была хуже, — парировал он. — На воле, с расколотым амулетом, на тебя бы вышла не только Анна. Мой мир кишит теми, кто почуял бы силу в тебе и в ребенке. Здесь ты в безопасности. Даже от себя самой.

В его словах впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее… оправдание. Жесткое, извращенное, но оправдание. Он искренне верил, что этот золотой ад — лучшее, что он может мне предложить.

И тогда меня осенило. Может, и не осенило, а просто накопившаяся ярость и отчаяние нашли новый выход. Если он так хочет контролировать каждую деталь… почему бы не дать ему деталь, которую он не сможет переварить?

Вечером, когда он, как обычно, молча наблюдал, как я ковыряюсь в салате, я сказала, не глядя на него:

— Он любит слушать классику. Когда я включаю Вивальди, затихает.

В воздухе что-то дрогнуло. Я подняла глаза. Он замер, кусок мяса на вилке так и не попав в рот. Его взгляд стал пристальным, острым.

— Кто?

— Наш сын, — сказала я, позволяягордости и нежности (настоящей, не наигранной) прозвучать в голосе. Я смотрела прямо на него. — Он затихает и слушает. А когда играет что-то тяжелое и громкое — пинается, протестует. У него уже есть вкус.

Виктор опустил вилку. Медленно. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала целая буря. Он перерабатывал информацию. Не медицинский факт. Не данные с УЗИ. А качество. Характер. Привычку. Своего еще не рожденного сына.

— Вивальди… — повторил он беззвучно, будто пробуя это слово на вкус, на связь с чем-то.

— «Времена года», — уточнила я, наслаждаясь, как каждое мое слово вбивает клин в его безупречную систему. — «Весна», особенно.

Он встал. Резко. Стул отъехал с непривычно громким скрипом. Он прошел к окну, спиной ко мне. Его плечи были напряжены до каменности. Он стоял так минуту, глядя в черное ничто.