Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 133

Глава

III

В первый день осени, когда днем еще совсем по-летнему улыбается солнце, а по утрам и вечерам уже кочуют летучие приморские туманы, гулко стучат о землю упавшие с разлапистого дерева дозревшие уссурийские орехи и листья на могучих как рога старого марала ветвях уже вспыхнули червоным золотом прибыли Марина Калиновская и Ольга Белолик с большим транспортом из Иркутской тюрьмы во Владивосток.

Всю ночь эшелон простоял на запасных путях в глухом тупике. Выгрузились на восходе солнца. И окруженные конвоем под грубые окрики и злое рычание овчарок пошли тесным строем, шлепая бахилами по грязной дороге. Транзитный лагерь был далеко за городом. В разных концах вытянувшейся на версту колонны раздавались хриплые, злые голоса охранников.

— Под-тя-нись! Поснули, черти!

— Шире шаг, бабочки! Скоро дома будете.

Овчарки, словно подражая своим хозяевам, тоже тявкали отрывисто и зло.

— Г-хав! г-х-х-ав!

И Марине вдруг невольно вспомнилось другое раннее утро, в другом краю за двенадцать тысяч километров отсюда. Она стояла у окна в своей милой светлице и смотрела как по широкой хорольской улице, поросшей спорышем и куриной слепотой гнали вот такую же длинную колонну изможденных, обессилевших пленных красноармейцев в оборудованный на кирпичном заводе лагерь. И сравнила ту колонну со своей, в которой сейчас шла. Все было одинаково: так же взрыкивают такие же откормленные овчарки, так же отрывисто и хрипло кричат конвойные. Только там кричали: "Лос! Лос! Шнель! Шнеллер!", а здесь – "Подтянись! И Шире шаг!" И только там были мужчины, солдаты, а тут бабы в форменных тюремных грязно-серых с коричневыми полосами вдоль и поперек кофтах и юбках, в бушлатах и бахилах. И только там был юг, благодатная Полтавщина, где почти не бывает зимы, где небо днем голубое-голубое, а ночью низкое, черно-бархатное, а тут гонят на Колыму, в шестидесятиградусные морозы, полярную ночь и цингу.

Шли долго. Некоторые женщины, особенно пожилые были настолько обессилены и измождены долгим этапом, что падали как подкошенные. И их, умоляюще глядя на конвойных, поднимали и вели под руки, как под руки вели обессилевших и упавших красноармейцев там, на улице ее родного Хорола. От этого воспоминания холодок пробежал по спине Марины: а они одинаковые, эти охранники, только говорят по-разному.

Но вот потянуло острым запахом морских водорослей, йода и рыбной чешуи. Встречный ветер донес глухой рокот и ровное тяжелое дыхание океана.

В транзитном лагере, судя по всему, их поджидали. Женская и мужская зоны были разделены только колючей проволокой. И когда они вошли в лагерь к колючей проволоке со всех сторон сбежались обитатели мужского лагеря. Мужчины пылающими взглядами встречали и провожали проходившие мимо ряды, выкрикивая:

— Рязанские есть?

— З Полтавщины е?

— З Полтавщины, – крикнула идущая рядом с Мариной Ольга и помахала рукой. – Е з Опошни и з Хоролу.

— Проходи! Проходи! – прикрикнул охранник.

Но расспросы, несмотря на злой окрик, сыпались.

— Грузинок нет?

— Орловские есть?

— Да подойди, язви вас, котора-нибудь поближе, дай понюхать, забыл у чем баба пахнет.

— Я вот понюхаю, – огрызнулся конвойный, – штыка у меня понюхаешь.

— Понюхай у собаки под хвостом…

Весь день прошел в лихорадочной и бестолковой суетне и спешке: проходили медосмотр, где отделяли самых больных и слабых, гоняли в баню, строили и делали переклички. И все бегом, бегом, бегом. Вечером накормили горячим, дали по черпаку мутной жижицы из сои и выдали паек на дорогу: каждой по кирпичику черного хлеба и по одной сушеной воблинке, предупредив, что это на восемь суток. И вечером на закате солнца, не дав даже переночевать, погнали на пристань, погрузили в тром старого парохода. И когда над свинцовой гладью океана угасал и подергивался пеплом странный, еще никогда не виденный фиолетовый закат старый обшарпанный пароход дал три хриплых гудка и скрипя всеми суставами, задрожал и отчалил. За стенами трюма забилась, закипела вода, в ногах забегали и запищали крысы, женщины завизжали, отбиваясь кто чем мог.