Я больше не ваш тыл, генерал - Виолетта Весна Страница 136

Вот из-за таких фраз злиться на него становилось трудно.

И я почти ненавидела это.

— Арсен.

— Да?

— Я не знаю, что будет с нами. Даже не знаю, есть ли это «мы» после суда, после всего. Иногда мне кажется, что вы стали ближе именно тогда, когда я наконец ушла. И это нечестно.

— Нечестно, — согласился он.

— Я не хочу снова стать Градовой только потому, что вы наконец начали говорить.

— Я и не прошу.

Я посмотрела на него.

Он говорил ровно, но пальцы на подоконнике сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы я увидела: не просить — тоже усилие.

— Тогда чего вы хотите? — спросила я.

Арсен долго молчал.

В больничном коридоре прошла медсестра, где-то пищал аппарат, за стеной Лев что-то рассказывал Таисии. Обычная больничная жизнь, где любовь, страх и надежда пахнут антисептиком и теплым чаем из автомата.

— Я потерял право звать тебя назад, — сказал Арсен. — Но если когда-нибудь ты позволишь мне быть рядом, я буду рядом. Не впереди. Не вместо тебя. Рядом.

Слова были почти такими, какими он уже говорил в моем будущем, если бы я умела его воображать. Но сейчас они звучали не как финальная фраза красивой сцены. Они звучали как обещание, за которое придется платить каждый день, без гарантии результата.

— А если не позволю? — спросила я.

Он посмотрел прямо.

— Тогда я все равно должен стать человеком, от которого тебе больше не нужно защищаться.

Горло сжалось.

Я не подошла к нему.

Не обняла.

Не поцеловала.

Только кивнула, потому что на большее у меня не было сил.

— Тогда начните с себя. Не со мной.

— Уже начал.

— Продолжайте.

— Да.

Через несколько недель дело Радана уже не называли внутренним инцидентом.

Официальные формулировки, как всегда, оставались осторожными, но суть знали все: задержаны сотрудники, связанные с подменой оборудования и утечкой маршрутов; пересматриваются дела погибших сотрудников; гибель Даниила Кретова выделена в отдельное расследование; действия подрядчиков проверяет внешняя комиссия. Фонд получил десятки обращений от семей, чьи дела раньше закрыли слишком быстро. Мы с Полиной почти жили в документах.

Арсена перевели с прежней должности на время проверки. Он не исчез. Не спрятался. Давал показания, поднимал архивы, открывал доступ к старым приказам, подписывал запросы, которые раньше, возможно, счел бы ударом по управлению. Его карьера висела в неопределенности, но он больше не пытался удержать ее любой ценой.

Иногда мы виделись.

В больнице у Льва и Таисии. В фонде. На заседаниях. В коридорах, где теперь между нами было меньше прошлого брака и больше осторожного настоящего. Он приносил документы, спрашивал, не мешает ли, уходил, если я просила. Не исчезал обиженно. Не давил молчанием.

Учился.

И я, как ни странно, тоже.

Училась не искать в каждом его действии старую ловушку. Училась не оправдывать его только потому, что он стал честнее. Училась выдерживать сложность: можно любить человека и не возвращаться сразу; можно принять его помощь и не отдать себя обратно; можно вернуть свою фамилию и не стереть все хорошее, что было.

В день, когда на двери нового офиса фонда появилась табличка, я пришла раньше всех.

Помещение было небольшое, на первом этаже старого кирпичного дома у тихой улицы. Не такое просторное, как прежний офис, зато светлое, с большими окнами и отдельным архивом, который Сомов лично помог защитить так, что Полина сказала: «Если теперь кто-то влезет, я сама испугаюсь его таланта».