Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 138

И долго еще рисовал ей майор радужные картины будущего, но Лиза почти не слушала, в ушах стоял голос другого Николая: "Приду, попрощаюсь".

И пронеслись как зыбкий утренний туман над сонной речушкой в ее родной деревне уже ставшие призрачными видения ее короткого счастья с Колей в неволе. Юность везде свое берет, даже на чужбине, даже в неволе. Вспугнул ее голос майора.

— Вот билет. Посмотри. Четвертый вагон. Купейный.

— Хорошо, Котик, хорошо. Давай спать.

И на все бурные ласки мужа отвечала нарочито слабым голосом.

— Нельзя, Котик, нельзя. Я больная. Потерпи до июня.

Николаю ничего не оставалось как скрипнуть зубами и отвернуться.

Утром следующего дня, когда майор, пошвыркав чайку, ушел на службу Лиза торопливо собралась и побежала, оглядываясь по сторонам, в барак Николая. В лагере было многолюдно, репатрианты группами и в одиночку растекались по казармам и баракам из столовой после завтрака. Николай уже высматривал ее. Он все время был начеку и почти не отлучался из барака. Встретились в тамбуре.

— Ну, что скажешь?

— Завтра, Коленька, в шесть вечера. Четвертый вагон. Купейный.

— Умница. Беги, чтобы майор твой не засек. Приду проститься.

— Ах, Коля, Коля, не думала я…

— Беги, Лиза, а то увидят и доложат кому следует, тут кругом глаза и уши.

— Прощай! Дай хоть поцелую.

— На вокзале попелуемся.

И силой вытолкнул ее из тамбура.

Наступил день отъезда. Поезд уходил в восемнадцать часов пять минут. За час до отхода отправились пешком на вокзал. Два солдата несли чемоданы. Лиза в песцовой шубке, такой же шапке и модных меховых сапогах на высоком каблуке выделялась среди всех как выделяется ядреный белый гриб на лесной еланке среди бледных сыроежек и синявок и если бы не вооруженный офицер и два солдата вытряхнули бы Лизу из дорогой меховой шубки, оставили бы в чем мать родила. Время было разбойное, сильно пошаливали.

Весь этот последний день в Гродно прошел для Лизы как в тумане. И был он холодным, мрачным, ветреным. Рано стемнелось. Над слабо освещенным вокзалом кружились тучи галок и ворон, оглашая воздух тревожным картавым криком. Наплывала иссиня-черная снежная туча.

Лиза заняла второе купе рядом с проводником, так безопаснее. Чемоданы были уложены под двумя нижними полками. Больше в купе пассажиров не было. Вагон был почти пустой.

Оставив солдат с вещами, вышли на перрон. Наступили последние минуты прощания. Обнялись и расцеловались. Майор давал последнее напутствие.

— На станциях не выходи, не бросаи вещи. Проживешь эти дни в дороге на чаю. Дома у матери за все наверстаешь: у нее и сало, и молочко, и яйца – все есть. Сад большой. Фрукты круглый год.

Пробил второй звонок. Лиза поднялась в тамбур. В последние минуты и секунды перед разлукой всегда наступает неловкое, угнетающее молчание. Стоя в тамбуре, Лиза вскинула взгляд выше головы майора и увидела его. Она узнала его издали по его прямой красивой походке. Он шел к вагонам, высокий, плечистый, в кожаном пальто и насунутой на брови фетровой шляпе. Сердце ее забилось.

"Почему он идет в хвост поезда, я же говорила, что буду в четверто купейном вагоне?"

И вдруг Лизу осенило. Она поняла отчаянный рискованный шаг своего возлюбленного: он не бросает ее, он привел не проститься с ней, он похищает ее у майора вместе с награбленным богатством Это открытие потрясло ее и не могло остаться незамеченным. Радченко поймал ее взгляд, заметил перемену на ее лице, в ее встревоженных глазах.