Никогда не знаешь - Марина Богданович Страница 14

— Дархан — мудрый человек. В смерти уже никто не может исправиться, а жизнь дарует много возможностей к исправлению. Будем молить Единого Бога, чтобы послал деве благочестивого назначенного, который своей любовью и заботой пробудит в ней добро, что живет в любом человеке.

Инок подошел к моей клетке.

— Я Исоф. Как тебя зовут, дитя?

— Ноэминь, — ответила я.

— Мы сейчас проследуем в храм, Ноэминь, чтобы пройти ритуал призыва. Согласна ли ты на это?

— Я кивнула.

Что еще я могла ответить? Раз я оказалась в таком положении, посмотрим, к чему все это приведет. Может, Пресветлая, таким замысловатым путем подарит мне доброго мужа, о котором я уже давно не смела и мечтать.

— Давай без глупостей, Ноэминь. А имя-то какое чуднОе, — бормотал воин, впервые услышавший, как меня зовут, открывая клетку. — В храме разборки не хотелось бы устраивать, да и помни, что с завязанными за спиной руками мало что сделаешь и далеко на чужой земле не убежишь.

— Я понимаю, — не соврала я.

И я правда помышляла ранее о возможности побега, но ясно поняла: связанная, раненая и безоружная, не зная здешних мест — не имею надежды на спасение, если даже сбегу. Так что придется соглашаться на то, что предлагают, а уйти за грань всегда успеется.

— Выходи и следуй за иноком, — сказали мне, открывая дверь моей клетки.

Все втроем: Исоф, я со связанными за спиной руками и кандалами на ногах, шириныцепи между которыми хватало для неширокого шага, и Фир, мы проследовали в здание храма. Внутри горели свечи и было пусто.

— Ждите здесь, — сказал Исоф, когда мы остановились в центре храма возле каменного возвышения, на котором стояла чаша из необычного, белого, слегка мерцающего камня.

Спустя недолгое время, Исоф вернулся к нам, переодетый в красную нарядную мантию с золотым узором, неся на подносе кинжал, книгу и кусок белой материи.

— Нужно освободить ей руки, — обратился он к воину.

— Могу только скрепить их ей спереди, — ответил ему вояка, отводя меня подальше от подноса с ножом и доставая ключ от моих оков из кармана. И вот путы снова на мне, но хотя бы держать руки перед собой гораздо удобнее.

— Начинай, — сказал воин иноку, держа меня за руку чуть выше железного браслета на моем запястье.

Исоф открыл книгу и стал нараспев читать молитвы на незнакомом мне языке. Значит язык для ритуалов у них отдельный, отметила я про себя.

— Протяни руку над чашей, дитя, — наконец, обратился ко мне инок.

Я подошла ближе к каменному постаменту и сделала, как велели.

— Нужно немного потерпеть, сказал он, коротко проводя лезвием кинжала по ребру моей ладони.

Кровь струйкой побежала в чашу, но не стала собираться в ней, а просто впиталась на моих глазах в основание. Чаша засияла чуть ярче, и Исоф перемотал белой тканью мою руку, после показывая мне чуть отойти от чаши. Затем снова последовали молитвы и, наконец, инок закрыл книгу и обратился к воину.

— Вы останетесь здесь на этот месяц?

— Нет, был приказ пройти ритуал, переночевать и возвращаться, здесь нет условий для содержания пленницы. Если кто-то явится раньше, расскажи о деве, назначенной им Единым, и пусть ждут, если согласны принять ее, а мы снова приедем ровно через оборот луны.

Исоф лишь кивнул.

Мне позволили умыться, справить нужду и отправили обратно в повозку с решеткой. Повозку вместе с лошадью завезли в конюшню, где мне и предстояло ночевать. Воин устроился здесь же на стогу сена, предварительно дав мне две печеные картофелины, вареное яйцо и кожаный мешок с водой.