Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 14

Никак, черт побери, не могу забыть тот тихий ужас, который устроила Вера.

На поминках! При всех! Я столько лет выстраиваю свою репутацию, свой имидж семьянина, у которого в жизни все идеально. А она одним своим срывом все это рушит.

А потом добивает молчанием в палате...

С силой швыряю ключи на полку. Они, жалобно звякнув, скатываются на мраморный пол прихожей. Даже не наклоняюсь, чтобы поднять — плевать на них сейчас.

Есть дело важнее.

Сквозь широкий сводчатый проем видно гостиную — там все еще сидят несколько самых близких. Затихли, испуганно смотря на меня, как на тигра в клетке.

И среди них Катя. Кузина, которая, как настоящая заноза в заднице, с самого детства сует свой нос не в свои дела. Она сидит на краешке кресла, сжав в руках смятый платок, и огромными глазами смотрит в мою сторону.

Вита подходит, смотрит мягко. Шепчет тихо:

— Я поднимусь к Свете.

Киваю.

Уходит.

— Всем спасибо, — цежу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно напоминает скрежет железа. — Поминки окончены. Прошу всех разойтись. Катя, кроме тебя.

Суета. Быстрые фразы на прощание: еще раз прими соболезнования, держись, звони, если что... Дежурно. Разочарованно. Как будто они ждали продолжения шоу, а я им помешал. Но правила приличия не позволяют им вести себя иначе.

Спокойно жду, пока последний гость, шаркая ногами, не покинет дом. Дверь закрывается. Тишина. В гостиной остаемся только мы с Катей.

— Ну что, Катерина? — поворачиваюсь к ней медленно, как хищник.

Она поднимает на меня испуганные, заплаканные глаза.

— Не кричи на меня, — пищит мерзкой крысой.

— О, нет. Это я еще не кричу. Ну? Я тебя слушаю.

— Дима, я честно... Я не знаю, что на нее нашло... Я просто...

— Ты просто что? — не даю ей договорить.

Подхожу к ней, встаю так, чтобы заслонить собой весь свет. Наклоняюсь ниже, упираясь руками в подлокотники кресла по бокам от нее, загораживая любой путь к отступлению:

— О чем вы там так оживленно беседовали, а? Шептались, как две сплетницы у подъезда? Что ты ей такого нашептала, что она, как умалишенная, бросилась в снег?

— Да ничего особенного! — машет она руками, шмыгая слезливо носом. — Я сказала, что восхищаюсь ей! Что она так стойко все переносит! И что я бы на ее месте с ума сошла!

Выпрямляюсь, сжав кулаки.

— И все? — с обманчивой мягкостью в голосе улыбаюсь я. — Ты говорила ей, что восхищаешься ее стойкостью? И после этого она побелела, как полотно, и убежала? Ты что, меня за идиота держишь, Катя?

— Нет! — она резво трясет головой. — Дима, я правда не понимаю! Может, она что-то не так поняла? Может, она подумала, что я намекаю на что-то другое?

— На что?

Она замолкает, отводит взгляд. И этот ее взгляд, полный любопытства и гадливого ликования, добивает меня.

— На что, Катя? — я хватаю ее за плечо, не сдавливая, но довольно жестко, требовательно, заставляя посмотреть на себя. — Говори.

Она пускает слезу. Как делала всегда, с самого детства, когда после очередной подлянки её уличали и требовали объяснений.

— Да пошёл ты! Хорошо, что теть Маша этого не увидит, а то...

С отвращением фыркает мне в лицо.

Ледяная волна накатывает на меня, мгновенно смывая ярость. И остается лишь ошеломляющая, оглушающая истина.

Так оно и есть.

Хорошо, что не увидит.

Отпускаю Катю. Она вся сжимается, ожидая взрыва.