Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 143

— Никак нет, не забыл. Товарищ полковник, бывший командир взвода парашютистов-десантников восемнадцатой воздушно-десантной бригады лейтенант Лунин по вашему приказанию прибыл.

И щелкнул каблуками, приложив руку к немецкой шляпе.

— Помните. Молодец. А что это ты, братец, веселое сейчас рассказывал и смеялся? А?

— Я? Нет, ничего. Так. Балагурили с ребятами.

— Ну как же ничего. Рассказывал. Скажи, а что означают слова! "Их самих надо хорошо профильтровать?"

— А-а-а-а. Да, говорил. Это я про одного майора вашего, корешка своего давнего. Напыжился как индок: "А скажите-ка, Павел Павлович, как вы докатились до такой веселой жизни, что предали родину я в плен сдались?" Это он меня спрашивает, а сам вместе со мной полгода валялся на глиняном полу в Хорольском лагере военнопленных да зуботычины и порции дубинок каждый день получал…

— Вы что-то путаете, молодой человек. Этого не может быть.

— К сожалению, ничего не путаю.

— Да?

— Да, ничего не путаю.

— А ну идемте со мной. Побеседуем.

Полковник махнул рукой ожидавшим его офицерам.

— Идите, товарищи, я задержусь. Важное дело.

Часовой-мальчишка в тесном коридорчике отдал честь и зачем-то подмигнул Дунину, ощерив рот в глуповатой улыбке.

— Садитесь. Откуда родом? Уж не москвич ли?

— Москвич.

— Где жил?

— На Малой Бронной.

— Совсем земляки. Итак, своей одиссеи в плену можете не касаться, об этом мы поговорим с вами завтра. А сейчас расскажите все, что вам известно о майоре Радченко. Я вас слушаю.

— Я попал в Хорольский лагерь военнопленных десятого июля сорок первого года. После тяжелого ранения под Минском мне успели сделать операцию в полевом медсанбате. Через неделю медсанбат был захвачен фашистами. Тяжелораненных постреляли, а тех, кто мог мало-мало передвигаться бросили в лагерь. Когда я прибыл в Хорол в оборудованный под лагерь кирпичный завод Радченко был уже там. Страшный был лагерь. Ежесуточно от ран, голода и истощения умирали десятки, сотни военнопленных. Мы с Радченко находились в одном большом сарае, валялись в вповалку на глинобитном полу. Жуткими ночами, когда в сарае со всех сторон раздавались хриплые стоны и бред умирающих, мы тесно прижавшись друг к другу разговаривали шепотом. По рассказам Радченко, как только началась война им, курсантам Харьковского летного военного училища окончившим первый год обучения и переведенным на второй курс присвоили звание младшего лейтенанта и разослали по частям командирами взводов. Он еще не успел доехать до своей части, не получив ни взвода, ни оружия, не побывав на минуты на фронте, оказался в плену.

— Где он попал в плен?

— Этого я не знаю. Он не говорил об этом.

— Так. Дальше.

— Так мы валялись в сарае до средины декабря. Нас почти не кормили: один раз в день давали черпак баланды из турнепса и зеленых листьев капусты. Я совсем доходил. Да и он тоже. Пятнадцатого или шестнадцатого декабря, точную дату уже запамятовал, весь лагерь выстроили на плацу. Я стоял в строю рядом с Радченко. К лагерным воротам из колючей проволоки подъехала легковая машина. Из нее вышел фашистский офицер. Он подошел к стоявшему на плацу лагерному начальству и несколько минут говорил о чем-то с помощником коменданта, комендантом и начальником полиции. Потом Борода, так все звали начальника полиции, по слухам нашего генерала, командира дивизии, громко выкрикнул фамилию Радченко. Он вышел из строя и подошел к начальству. минут пять они о чем-то горготали, о чем – нам было не слышно. Приехавший офицер выкинул руку и пошел вместе с Радченко к воротам, сели в машину и уехали. В тот день нас всех погрузили в вагоны и отправили в Дрогобыч, в тюрьму, а оттуда в Германию. С тех пор я не видел Радченко до сегодняшнего дня. Сегодня на допросе я его спросил, за какие заслуги его тогда освободил немецкий офицер, он заорал на меня, грозил арестовать. А потом понял, что хватил лишнего и уже миролюбиво сказал, мол, что поделаешь, у каждого своя судьба, у одного одна, у другого – другая.