Пепел золотой птицы - Анастасия Логинова Страница 145

Далее текст определенно имелся – но был залит чернилами, уже засохшими. И едва ли это произошло случайно!

Нетронутой оказалась лишь приписка в конце, сделанная той же рукой и теми же фиолетовыми чернилами.

«Все ради вас, сынки, ради семьи и обеих племянниц», – заканчивал Игнат Громов.

Но что именно попытались скрыть и зачем – так и оставалось непонятным.

К счастью, Кирилл Андреевич с такими проблемами справляться научился еще во время гимназистской своей поры, ибо уже тогда обладал на редкость пытливым и изобретательным умом.

Он обернулся и нашел взглядом с интересом наблюдавшую за ним Соболеву.

— Александра Васильевна, у вас не найдется ли кольца, серег или любого другого украшения с янтарем?

— Нет, к сожалению… – всерьез расстроилась та. Но вдруг сообразила: – может, у Натальи Яковлевны что-то есть? Вы нам поможете, Филипп Николаевич?

— Едва ли… Наталья мало носила украшений…

Снова не слишком-то охотно, но Виноградов, конечно, разрешил поискать в шкатулке жены. О чудо, но янтарный кулон, вполне подходящий Воробьеву, там действительно имелся.

Поднеся лист с запиской к лампе, выкрутив ее на всю мощность, Кирилл Андреевич воспользовался желтым на просвет камнем, как светофильтром для фиолетовых чернил.

Контрастность текста под пятном была совсем небольшая. И все же залитое чернилами окончание фразы теперь вполне можно было прочесть.

«Из-за той моей лжи мне и пришлось на уговоры племянницы поддаться да сделать все, как она велела».

Кирилл Андреевич вслух зачитал текст и вопросительно посмотрел на Виноградова. Тот был растерян совершенно. Такого от своей жены даже он, пожалуй, не ожидал.

* * *

Вскорости после обнаружения записки Игната Громова в гостиницу явились оба его сына: старший, Петр Игнатьевич, и младший, Алексей Игнатьевич – тот самый, с которым Воробьев мысленно давно уж был знаком. Которого, казалось, знал, как облупленного, и с которым успел насмерть рассориться – тоже мысленно, правда.

Хотя всего пару часов спустя уже и не только мысленно…

Разумеется, первым и очевидным его вопросом к сыновьям покойного был – написана ли предсмертная записка рукой их отца?

— Право, я плохо знаю его почерк… батюшка никогда не писал мне в Сорбонну… – ушел от ответа младший.

Чем тотчас вызвал волну подозрений у всякого здравомыслящего человека, в том числе и у Воробьева.

Старший сын тоже ответил неопределенно. Сперва прочел весь текст – въедливо, внимательно, не один и не два раза. А потом ответил, тщательно выбирая слова:

— Да… кажется, это написал наш отец.

— Кажется? Вы не уверены? – прищурился Воробьев. – Если не уверены, то так и скажите, незачем юлить!

— Кирилл Андреевич, я прошу вас, имейте сострадание… – несмело попросила его Саша. – Их батюшка только что погиб при самых ужасных обстоятельствах…

— Не погиб, а покончил с собой! Застрелив перед этим другого человека – и ничуть в том не раскаиваясь! – жестко ответил ей Воробьев. Даже слишком жестко – будто и она в чем-то виновата.

Младший Громов, делая вид, что не может слушать, отошел, отвернулся к стене, сжал голову руками. Саша, с упреком глянув на Воробьева, отошла тоже, тронула Громова за плечо и ласково с ним заговорила. Жалела, видимо.

— Наш отец не мог этого сделать… – глухо отозвался младший Громов. – Это все какая-то скверная ошибка… Петр, ты уверен, что это рука отца?