Танец с огнем - Весела Костадинова Страница 146

Он помолчал и налил себе стакан молока.

— Это подло, Лех. Подло и эгоистично. Она и так не испытывает к тебе добрых чувств, а твое поведение ее еще больше отталкивает. И главное — оскорбляет и обесценивает. Ты в унитаз спускаешь ее заслуги, ее достижения, зациклившись на своих. Ты уверен, что она — слабая нимфа, потому что тебе так удобнее. Спасти ее и тем самым заслужить прощение. Но это так не работает. Чем сильнее ты будешь ее ограничивать, тем сильнее она будет тебя ненавидеть и презирать. Один единственный раз ты поступил правильно, Леха, и она не смогла оттолкнуть тебя.

Яров вскинул красные, воспаленные от недосыпа и напряжения глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду — тонкое, как первая трещина в льду.

— Там, в колонии. Ты молча принял ее помощь. И она не оттолкнула. Даже не подумала об этом. Потому что ты вел себя как нормальный мужик. Доверял ей свой бок и тыл. Не приказывал — говорил. Не строил из себя альфа-самца, был партнером. Дана, братишка, не из тех нимфочек и феечек, кому властный босс нужен — она вами сыта до тошноты. Ей мужчина нужен, который умеет ее уважать. И поверь мне, — в голосе Лоскутова прозвучала и гордость и грусть одновременно, — есть за что.

Яров опустил голову, подавив вздох.

За окном по стеклу стучал летний дождик, то усиливаясь, то превращаясь почти в морось.

— Расскажи ей все, — посоветовал Лоскутов. — Она хочет интервью — дай. По-настоящему. Как дал бы любому другому хорошему журналисту — она одна из лучших. Покажи себя не уродом и насильником, покажи, что умеешь видеть в ней не вещь, а человека. Расскажи все свои мысли и по поводу Марата, которые мне рассказал. Поделись с ней ими, может мы что-то упускаем. Со свойственной всем женщинам внимательностью и интуицией она может увидеть то, на что мы с тобой даже не подумаем. Она уже видит связи там, где мы видим только факты. Она умеет задавать вопросы, от которых у людей развязываются языки. Умеет слушать тишину между словами. Умеет чувствовать, когда человек врет не только ей, но и себе. Дай ей это пространство. Не бойся, что она тебя разоблачит — она и так все знает. Бойся того, что если ты будешь продолжать молчать и прятаться за «я ее защищаю», она просто перестанет тебя замечать. Совсем.

Яров кивнул, понимая, что в словах Лоскутова была правда, пусть и отвратительная.

— Ты… — он посмотрел на брата. — Ты… любишь ее?

Лоскутов вздохнул. Постучал длинными пальцами по деревянной поверхности стола.

— В каком-то смысле — да, — ответил, наконец.

— А…. она?

— Я, Лех, вообще не уверен, что она теперь способна испытывать чувства к нашему полу, — очень серьезно ответил Лоскутов. — Если хочешь знать, были ли у нее любовники — нет. Не было. А лучше б были. Но глубина ее травмы такая, что она никого рядом с собой не видит. Вообще никого. Не верит больше. Боится. До фригидности, Лех. И это меня пугает больше всего. Она как будто замороженная, будьте вы с Маратом прокляты за это! Вам обоим досталось сокровище, а вы прошлись по ней грязными ботинками! Изломали! Изуродовали! Не будь ты моим братом…. Я бы уничтожил тебя. Жестоко и медленно. Потому что ничто не может быть тебе оправданием. То, что ты сотворил — за гранью! За гранью, Леш. Я много сволочизма в жизни видел, многое прошел, но скажу тебе честно — ты хуже колумбийских наркобаронов и сутенеров. Они ломают жизни за бабло, а ты… ты сломал просто так…..