Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 147

Цвите терен, цвите терен,

Цвит свой осыпае.

Хто з любовью не знаеться –

Той горя не знае…

Голоса сильные, грудные и в голосах вековечная тоска и печаль.

Пришли, уложили свои узелки и кошелки в тень под столетним дубом, гордо озирающим степные дали и коршуна в небе, выстроились цепочкой как солдаты перед атакой и засверкали на солнце сапы. А поле расстилается далеко-далеко, теряясь в дымчатой мари, а солнце повисло над головой в белесом падымке и печет немилосердно, а день июньский – год, и нет ему как полю ни конца, ни края. Капает со смуглявых лиц горячий пот на горячую землю, белые и пестренькие хустки насунуты на черные брови, а в белесом небе ни одной дожденосной тученьки, ни одного облачка. Сухмень. С апреля не то ситничка, даже буса-мороси не было. Земля горячая, босая нога не терпит. Прошли ряд, вернулись к дубу, глотнули по глотку уже теплой воды, разогнули спины, потсонали, раскинув руки и ноги на шелковистой мураве и опять за дело. А листья у сахарной свеклы местами уже побурели, свернулись в трубочку и если еще неделю не пошлет Бог ливня-косохлеста все погорит и напрасным будет их труд и боли в пояснице будут напрасными. И как вспомнит Катерина, что за весь этот тяжкий труд, за обильный соленый пот получат они только по палочке в тетради бригадира, а на палочки в конце года не дадут ни копейки, ни фунта хлеба – сердце кровью обливается. Хуже барщины.

Работают молча, сосредоточенно, редко перекинутся одна с другой словцом, только думы роем роются в голове и у каждой – своя. Катерина думает о том, что вот уже, и война отгремела, и кто уцелел домой возвращаются, а ей несчастной некого ждать. Микола сложил свою кучерявую голову, а от доченьки уже два с половиной года ни слуха, ни строчки, словно в воду канула.

Вспугнул скрип колес и топот копыт.

— Во, уже пожаловали его величество Охрим Нефедович Сердюк, – распрямила спину Оксана, с улыбкой посматривая на остановившуюся у межи бричку, как по расписанию.

— Кто это? – спросила Катерина.

— Охрим Нефедович Сердюк, секретарь райкомовский, наш барин. Ты, Катерина, поостерегись, не улыбнись лишний раз. Жинка ты доже красивая, в полном еще соку. Прильнет как смола или репей и не отчепишься. Бабник, прости и сохрани, царица небесная, побачит свеженькую, непременно прильнет. Всех молодиц и вдов в сели перебрал. Наши воевали, головы свои сложили, а он рожу свою наедал да за бабами волочился всю войну, а когда район был оккупирован фашистами – в лиси отсиживался, в Мошногорье, партизанил называется. Недобрый человек, подлый, послушаешь его – так мед на устах, а покуштуй – яд змеиный. Поостерегись, Катерина. Как приедет в село на своем вороном жеребчике, так первым делом в ланку, где бабы. Тянет его к нашему брату словно магнитом. Одну ущипнет, другую по мягкому месту похлопает. С жиру пес бесится, нет понятия, что не до жартив нам, когда на палючем солнце пожаришься день-деньской и спины разогнуть не можешь.

— Здоровеньки булы, красуни чернобровые, – похлопывая по голенищу плеткой, ласково пропел хозяин района, оглядывая девчат.

— Здравствуйте, Охрим Нефедович. Соскучились?

— А як же. У мене за всих сердце болит. Ну, присядьте кто куда, передохните. Жарко. Солнце печет.

— А печет, Охрим Нефедович.

— Бачу у ланци новенька е. Хто така?