Развод. Сегодня я танцую! - Айрин Лакс Страница 15

Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Охотин оборачивается ко мне, опираясь о край массивного стола.

Его поза расслаблена, но взгляд — обжигающий.

— Я не потерплю оскорблений в свой адрес и в адрес моей фирмы, — говорит он, и каждый звук — четкий и властный. — Назвала меня подонком? Аргументируй. Сейчас. Или… тебе придется принести мне самые искренние и глубочайшие извинения. Каким бы унизительным это тебе ни казалось.

Я чувствую, как горит все лицо.

«Придется принести…»

«Глубочайшие извинения…»

Эхо его слов звучит в ушах, и по моему телу разливается странная, предательская волна жара.

Я краснею, поймав себя на мысли, что мой воспаленный мозг прочитал в этой фразе что-то… иное.

Сексуальный намек.

Что он может заставить меня сделать что-то унизительное, но совсем другое.

Волнующее.

Но Охотин лишь усмехается, и в его глазах мелькает понимание.

Он видит мой румянец, чувствует смятение.

— Расслабься, — его голос снова становится низким, почти интимным. — Принуждением занимаются только неуверенные в себе мужчины. Я предпочитаю, чтобы ко мне приходили по доброй воле.

Он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Так что если тебе когда-нибудь захочется продолжить то, что ты начала сама, в ресторане… можешь просто дать знать. Безо всяких масок и драматичных побегов.

Он отходит от стола и проходит к своему креслу, оставляя меня стоять посреди кабинета с пылающими щеками и абсолютно пустой головой.

Все мои гневные речи, все обвинения, с которыми я пришла, испарились, замененные оглушительным осознанием: этот человек читает меня как открытуюкнигу. И ему, кажется, нравится ее сюжет.

— А теперь сядь и расскажи, с чего ты решила обвинить меня и моих сотрудников, назвав мерзавцами и подлецами.

Его прямой взгляд, ирония над моими словами и самим собой.

Это прозвучало сильно и выдавало в нем уверенного в себе человека.

Того, кому не нужно действовать исподтишка.

Возможно, я сошла с ума, но в этот миг я почувствовала, что могу ему рассказать.

Все, как есть.

В конце концов, в этой конторе ведь позиционируют себя, как те, кто разбирается с проблемами…

Сделав шаг в кресло, я опускаюсь в него и начинаю рассказывать:

— Я всего лишь услышала, что мой муж собирается развестись и не платить алименты… Ни копейки…

Охотин внимательно слушает.

Не перебивает.

Изредка задает уточняющие вопросы.

В задумчивости трет подбородок, касаясь линии челюсти.

В такие моменты ловлю себя на мысли: какой же он красивый мужчина… И сильный. Есть в нем такая сила духа, от которой перехватывает дыхание и начинают дрожать колени…

— Ясно, — кивает. — Я разберусь и дам знать. А теперь можешь идти.

* * *

Позднее

Вернуться к привычной жизни больше не представляется возможным.

Та жизнь была иллюзией, основанной на лжи.

Может быть, даже на многолетней.

Может быть, были и другие…

А я верила ему: ведь Якоб такой хороший отец и внимательный муж…

Но теперь я вижу не только его красивые жесты, но и кое-что еще.

Я вдруг замечаю за мужем то, чего не видела раньше.

Мелочи.

Как он слишком громко смеется над моими шутками.

Как его объятия стали мгновенными, суетливыми, как будто он боится прикоснуться ко мне на секунду дольше необходимого.

Как он замирает, уткнувшись в телефон, и на его лице появляется та самая улыбка — та, что я видела в «Версале».