Коннемара - Николя Матье Страница 154

— Да ладно. Времени вагон.

Тогда старший сын все-таки повесил куртку на спинку стула и сел за стол. Все трое чокнулись бокалами с пивом.

— За маму.

— За нас.

От бутылок на белой скатерти оставались круглые четкие следы. Ткань была добротная, какую изготовляли в старину, поразительной прочности, всем на зависть, способная пережить несколько поколений. Эта скатерть послужила на славу – ее стелили и в воскресенья, и на Рождество, и под баранью ногу на Пасху, по разным другим поводам и праздникам. Повидала она мужиков, пьющих крепкие вина и уплетающих мясо под соусом, с грубыми ручищами, орущих про политику и гогочущих, как обезьяны, чьи задницы словно приклеились к стульям, пока их мудрые и прилежные жены сновали туда-сюда между столовой и кухней, в конце пиршества собираясь вместе, чтобы вымыть посуду и вдоволь посудачить, от души смеясь и перемывая всем косточки, – в то время как их благоверные, развалившись и подрасстегнув ремни, прикладывались к самогонке и пытались разглагольствовать, туша окурки в чашках с кофе.

По этой скатерти сновали детские ручки, подбирая слюнявыми пальчиками крошки, пока взрослые вели беседы после ужина. Видала она блюда семейств зажиточных и простецких – тушеное мясо с квашеной капустой, мясо по-бургундски и бесчисленные бутылки доброго вина. При ней люди иссыхали и дряхлели. Мужья помирали от старости, а жены от тоски, а бывало, наоборот. Скатерть могла поведать многое. В ее ткани хранились все семейные тайны, уходящие корнями в историю. Поговаривали даже о некоем кузене, любителе юнцов, который однажды привел с собой полюбовника. В общем, дела обычные, как у всех. Наследства разрушали братские узы, бесконечные ссоры никого не делали счастливым, проливались слезы, а порой и кровь, время шло, а скатерть оставалась белой. Теперь за ней ужинали отец и двое сыновей. Для пущего веселья они выпили эльзасского «Пино Нуар», и в этом зыбком тепле накануне похорон вновь обрели друг друга.

— Жаль, что ты не приехал пораньше, – сказал Жерар и отправился загружать тарелки в посудомойку.

Жюльен немного перебрал, поэтому ограничился невнятным жестом, покачав головой из стороны в сторону. Это было вполне выразительно, и отец не решился ступать на хрупкий лед.

Видя, что отец с братом вроде как помирились, Кристоф даже не мог вспомнить, из-за чего они раньше так собачились. А ведь такое было, и всерьез. Доходило даже до драки. Точнее, рукоприкладство было всегда – только когда Жерар поколачивал Жюльена в детстве, это считалось в порядке вещей, даже педагогично, но, когда парень подрос и стал способен постоять за себя, их стычки резко приобрели масштаб, достойный колонки криминальной хроники. Однажды Жюльен пригвоздил отца к стене и сказал: «Еще раз полезешь, тебе конец». Но матери больше не было, и даже если бы они захотели сцепиться, то не нашли бы повода. Вся их вражда улетучилась вместе с ней.

Потом все трое сидели и вспоминали старые добрые времена, потягивая остатки сливовой и малиновой домашней водки, а в конце дело дошло до того, что отец достал из шкафа фотоальбомы. Их было с десяток, начиная со снимков еще его родителей, и где-то до начала девяностых. Фотографии семидесятых годов сохранились плохо. Цвета на них словно мучительно угасали, растворяясь в бледно-зеленый помет, беловатую муть, противные коричневатые разводы. Но, конечно, они всласть поглумились над дерзким стилем эпохи, экзотическими узорами, украшавшими как обои в домах, так и женские платья. А затем перед ними пронеслась их собственная жизнь: вот Жюльен-малыш, парк, песочница, личико в шапке-шлеме, вот Кристоф в зимнем комбинезоне позирует со снеговиком. Но особенно их взволновал второй план снимков – родители, всегда позади, запечатленные невольно: их молодость, явная любовь друг к другу, улыбки, то самое, что позже позабылось в тягостных воскресных заботах и вечных ссорах. А на снимках они настоящие, вот им тридцать, потом сорок, в кемпинге и на пляже, с коляской, за руку с одним из детей, такие живые, застывшие так навечно.