Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 165

"И на кой черт навязали еще и этих, обмороженных, гнал бы я одну Ольгу, то поладили бы мы сней и такое дельце обтяпали, что и самого полковника Уткина, начальника всех лагерных начальников завидки бы взяли. Бабенка – огонь. "Тикай, чого тоби треба?" – мысленно передразнивал он Ольгу, – знаем, чого треба. Ух, так бы и сшамал без хлеба, без соли, до чего же аппетитная бабенка. Надо же угодиться такой завлекательной, такой медово-сладкой…"

— Устала, Оля? – заглядывая ей в глаза, спрашивал он. – Может передохнуть охота? Можем привал объявить.

— Не треба, – скосив на него свои влажные глаза, отвечала Ольга, – треба идтить.

— Уже недалече. Скоро в Эльгене будем. Подлечишь свою лапочку и опять к нам.

— Куда пошлют. Мы народ подневольный.

— Просись к нам. Ждать буду.

— Так уж и ждать будешь. Ух, и блудник же ты, Генка, – бросила Ольга на него быстрый взгляд и отшатнулась в сторону, – льнешь к бабам как банный лист.

— Не к бабам, а к одной тебе, моя тавлиночка.

— Чего, чего? Яка це ще тавлиночка?

— Так в наших краях зазнобушку свою зовут.

— Дурень, та я к тоби майже маты.

— На десять девок не променял бы.

— Тише. Услышат. И так бо зна що балакають…

“И що воны уси во мне бачать? – думала Ольга, – жинке вже пид сорок, а воны льнуть як лопухи до овечьего хвосту.”

Было тихо. Полное безветрие. И мороз по здешним меркам самый малый, градусов под тридцать. Женщины шли впереступь, цепляя нога за ногу. Геннадий, довольный тем, что идет рядом с Ольгой и может даже обнять ее за талию, не подгонял. Идти оставалось немного. Вот-вот должны вынырнуть из белесого мрака сторожевые вышки зоны и скелеты запурженных эльгинских бараков и в нос шибанет лагерным зловонием.

— Есть, Оленька, не хочешь? У меня горбушка хлеба есть и кусок вареной оленины.

— Байдуже. У меня желудок к оленине непривычный.

— Ти не стесняйся, если проголодалась, то давай пожуем втихаря.

— Не треба, Гена. Уж если жевать, то всем, а на всех у тебя нехватит.

— Ну, как знаешь, я хотел тебя подкормить малость, голодная же…

И вдруг по снежной равнине сначала прополз надсадный тяжелый вздох, за ним из-за сопок словно исполинские змеи поползли, причудливо извиваясь, огромные снежные смерчи. Небо мгновенно смешалось с землей, шквальный ветер, налетая порывами, сбивал с ног, с головой засыпал колючим секущим снегом. Закружалась, завила на тысячи голосов, захороводила сатанинская магаданская метель.

— Бабоньки, беда! – задыхаясь, прохрипел вохровец, – ройте скореича норы, зарывайтесь в снег, авось пересидим. Суки метеорологи: ясно, без существенных осадков, ветра нет. Ни хрена собачьего не понимают они в погоде. Ляпают наобум, что в башку дурную взбредет. Ветра нет, суки!

— Девки, а ведь мы погибли. Ково мы нароем обмороженными руками?

— Как-нибудь, как-нибудь, бабоньки, одно спасение – в снег зарыться, а так – заживо похоронит. Хиуз проклятый прорвался из-за сопок с океана. Бывал я в таких переделках. Доводилось. Хиуз – это смерть.

Женщины упали на колени, рыли твердый слежавшийся наст локтями, стонали от боли, выли в голос, проклинали злую долюшку и весь, весь белый свет. И словно онемели, замерли. Сквозь дикий вой метели явственно прорвался леденящий душу протяжный волчий вой.

— Девоньки, волки!

— Бабоньки, молитесь, смертынька наша пришла…