Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 173

Марина одела поверх грубой лагерной формы белоснежный халат с вышитыми на нагрудном кармане вензелем "МК", такой же белоснежный накрахмаленный колпак и стала совсем прежней Мариной. Только большие черные глаза не излучали как прежде лучезарный свет, а были болезненно-печальными. Приняла дежурство у своей подруги и соседки по нарам в бараке Нелли Васильевны Дубровской, сорокалетней полной дамы с серыми с поволокой глазами, с пепельно-дымчатыми пышными волосами и начала крутиться как белка в колесе: заполнять температурные листы, делать уколы и перевязки послеоперационным, раздавать утренние лекарства, разносить лежачим завтрак. Молодая девушка-санитарка Зося из западных украинок едва успевала как тень следовать за ней из палаты в палату и выполнять ее короткие отрывистые указания.

В тринадцатой палате, помня слова профессора, Марина задержалась дольше обычного. Присела на табуретку к кровати бледного, совсем еще молодого человека, нащупала пульс, спросила ласково.

— Как чувствуете себя?

— Гроб из тамбура, кажется, уже убрали, – вымученно улыбнулся больной слышал ночью санитары стучали чем-то.

— Его там и не было. Не сочиняйте. Вы будете еще долго-долго жить. Вся жизнь впереди.

— Здесь долго не живут, сестрица.

— А вы постарайтесь. Вы же так молоды и еще не жили. А ну, ложитесь на бок, сделаем перевязку. Зося, бинты.

— Сестрица, я тут дыру нащупываю. Что это?

— Где вы нашли дыру?

— А вот тут, на боку.

— А как же вы думали попасть к вашему легкому? Без дыры? Удалили два

ребра. Без них можно прожить.

— Когда дышу, то там колет.

— Колет, значит заживает. не разговаривайте.

Сделав перевязку, Марина посидела минуту и поднялась.

— Сестричка, посидите еще со мной, – умоляюще посмотрев на Марину грустными голубыми глазами, попросил больной.

— Некогда, Борис Владимирович, работы много. А, впрочем, посижу. Зося обойдите палаты и заполните температурные листы.

— Спасибо, милая. Зовите меня просто Борей, мне так приятнее.

— Хорошо, Боря. Сталин умер. Вы, знаете?

— Нет, не знал. Когда?

— Пятого марта. На своей даче в Кунцево. Объявлен траур. Слышите музыку? Моцарт. Реквием.

— Не опечален, – безразлично сказал Борис.

— Не любили его? – улыбнулась Марина.

— Кто же любит тиранов и палачей? Их ненавидят, презирают и проклинают.

— Вы за что отбываете?

— За инакомыслие. И еще за стихи. А вы?

— Я? – Марина замялась, – за измену родине. А если точнее – то за любовь. Полюбила чужеземца.

Долго молчали.

— Он жив? – тихо спросил Борис.

— Кто? – не поняла Марина.

— Ну, ваш любимый.

— Нет. Он погиб. Еще в декабре сорок третьего года.

— В бою?

— Да, в бою.

— А вас сюда?

— Да, Меня сюда.

— Надолго?

— Двадцать пять лет. Как вы думаете, за любовь будет амнистия?

— За любовь? Вряд ли. Большая вселенская любовь – очень опасное для большевиков действо. Там, где она процветает – нет места насилию, ненависти, злу, распрям и крови. А вся идеология коммунизма сцементирована насилием и всеобщим безлюбием.

— Да, мыслите вы оригинально. Инакомыслие – налицо. А стихи? Как можно наказывать за стихи? Ведь поэзия – это исповедь, это молитва души.

— Так же, как и за любовь. Ведь любовь тоже наивысшее проявление человеческого интеллекта, тоже молитва сердца.

— Почитайте мне стихи, за которые дают каторгу.