Твоё сломанное чудовище - Евгения Ник Страница 176

Вижу, что она с трудом сглатывает ком, смотрит на меня. Её губы начинают подрагивать.

— Ким…

Сжимает кулаки. Приоткрывает рот, чтобы ответить, но внезапно я понимаю, что не хочу этого. Не сейчас, когда она на таких нестабильных эмоциях.

— Ш-ш-ш, – прижимаю палец к её губам. – Тихо. Всё. Не надо отвечать. Давай вернёмся к этому через неделю.

Выдерживаю паузу, собираясь с мыслями, а потом продолжаю:

— На “ферме” большие перестановки. Не всё идёт гладко. А если быть откровенным, конкуренты уже в курсе, что отца не стало. И сейчас… мне надо быть там. Максимально плотно. Поэтому я хочу, чтобы ты какое-то время пожила у Славы.

Целую кончик её носа.

— У Кая и Дарины тоже будут дела, и двадцать четыре часа в сутки дома они сидеть не смогут. А Слава будет с тобой всё время. Ира уже в курсе, ждёт тебя, – говорю вкрадчиво, быстро. – Собираемся?

— Хорошо.

Иль прикрывает глаза, сама льнёт к моим губам, касается слегка, больше щекоча, чем целуя. А потом выскальзывает из моих рук и уходит вглубь дома. Через несколько минут возвращается, уже одетая в свою одежду.

— Идём? Я готова, – говорит твёрдым голосом.

Протягиваю к ней ладонь, она вкладывает в неё свою.

Готова…

Могу ли я считать, что это и есть твоё “принимаю тебя”?

Фрагмент последний. Осколок последний Свет/Тьма

Две практически одинаковых надгробных плиты. Только имена, даты рождения и даты смерти разные.

Этих женщин связывал один мужчина. Одна работа. Один финал их жизни.

Я уже говорил. Но это можно повторять бесконечно. Потому что это аксиома. Жёсткая, неизменная и до мерзости простая.

С “фермы” нельзя просто взять и свалить в закат. Потому, что у этого поезда лишь одна станция – “кладбище”.

— Ты совсем её не помнишь? – спрашиваю Дора, глядя на могилу его матери.

— Какие-то отдельные отпечатки в памяти есть, – пожимает плечами. – Но я не уверен в том, что это не плод моей больной фантазии. Слишком всё размыто.

Замолкает. Я тоже не знаю, о чём говорить.

— Она была хорошей. Это я помню. Добрая. Ласковая. Улыбчивая. Именно её улыбку помню очень ярко.

Поворачиваю голову в его сторону.

— В отпечатках памяти есть картинки. Однажды отец хотел наказать меня, а мама закрыла своим телом. Потом другая. Она лежит на полу, почти без сознания. Разбитая губа, лицо и всё тело в гематомах. Отец что-то говорит ей и уходит. А она смотрит на меня, улыбается и одними губами произносит, что всё будет хорошо.

Тело покрывается противными мурашками.

Отец никогда не трогал мою мать. По крайней мере, не при мне. И если бы я увидел что-то подобное… Убил бы его раньше.

Сколько же в тебе терпения, Дор?

— Почему ты раньше его не вальнул?

— Боялся. Пытался сделать так, чтобы он сдох, но не от моих рук.

— От моих?

Кивает. И мне сразу становится понятно, почему он так часто пытался меня подставить.

Дор рассчитывал на гнев отца и мой ответ на этот гнев.

— А ты? Хорошо её помнишь? – кивает на могилу моей матери.

— Да, у меня больше воспоминаний.

— Я ненавидел твою мать. Не показывал этого. Но в детстве миллион раз мечтал о том, чтобы отец обращался с ней так же, как с моей. А потом бросил.

— Я бы тоже ненавидел ту, из-за которой бросили бы мою мать. Это нормально, Дор.

— Что, даже в ебло не хочешь мне дать? – усмехается он.

— Нет. Ты был ребёнком.