Никогда не знаешь - Марина Богданович Страница 18

Оказавшись у кузни, двое кашмирцев, что шли за нами, быстро и крепко схватили меня с двух сторон, а мой провожатый еще сильнее сжал мою руку и положил ее на стол, намертво прижимая мои пальцы и запястье к деревянной поверхности.

— Сейчас ты получишь свою метку разбойника, чтобы даже если выживешь, все знали, с кем имеют дело, — сказал великан, что удерживал меня, с улыбкой, больше походившей на оскал.

— Зажми это зубами, — кузнец поднес к моим губам деревянный брусок, — легче будет терпеть.

В его глазах я не увидела ни радости, ни превосходства, а потому последовала его совету. Так и правда будет легче перенести встречу с раскаленным железом, к тому же я не хотела своими криками доставить радость тому зверю, что сейчас держал мою руку и злорадно улыбался.

Наверное, это и есть тот самый Каур, чьего брата я убила. В день битвы я не запомнила лица того несчастного, чью шею проткнула своим мечом, как и смутно помнила черты того, кто потом едва не перерезал мне горло. Но мой провожатый казался на него похожим.

Я не успеваю опомниться, как раскаленный металл опускается на мою руку. Страшная боль, запах паленой кожи — что есть сил сжимаю зубами брусок. Я не покажу свою слабость и не доставлю радости тем извергам, что крепко удерживают меня.

Раскаленный прут с меткой на наконечнике уже отняли от моей руки, но боль все та же. Я зажмуриваюсь, и слезы сами бегут из глаз. Кашмирец лыбится, проклятье!А потом меня так же грубо тащат назад в темницу, как и тащили сюда.

— Как ты, девица? — Спросил лекарь участливо.

Он пришел ко мне вскоре после того, как меня снова заперли в местемоего заточения.

— Как после первого знакомства с раскаленным железом, — хриплю я в ответ.

— И то верно, — тихо сказал он, — сейчас лучше ничем твою рану не мазать, это сделаю завтра, а сегодня просто перевяжем руку, чтобы рана оставалась чистой, — словно сам с собой говорил старик, доставая из холщевой сумки лоскут белой ткани.

С повязкой было покончено, и меня оставили одну до вечера, когда ко мне пришел Фир, принеся уже обычную мне еду.

— Ешь, бедовая, — только и сказал он, мельком глянув на мою руку, — я ничем не мог помочь, — едва слышно прошептал он перед тем, как уйти.

Дни и ночи моего заточения сменяли друг друга. Время в темнице шло медленно. Размять тело я могла лишь в пространстве в три шага от стены до стены, в какую сторону света не иди. Фир исправно приносил еду, а лекарь — менял повязки на ранах; на этом мое общение с кашмирцами заканчивалось.

На четвертый день после возвращения из храма я опомнилась, что через два дня мне нужно пить отвар от женских дней. Когда следующим утром ко мне зашел лекарь, я, то краснея, то бледнея, поведала ему о своей проблеме. На что он очень возмутился и отказался помогать мне с приготовлением отвара.

— Чтобы дева так относилась к своему здоровью и возможности зачать дитя?! Это настоящее злодеяние! — Почти кричал он.

Но я не отступала, объясняя ему, что как мне в темнице эти дни пережить!

— Нет, нет и нет! Удумала! Тряпок тебе принесу, мыла, Фир воду будет приносить — невелика проблема.

— Но мне стыыдно, — почти плакала я.

— Эх, горемычная, мне тоже стыдно такие речи не со своей женой вести, но то, что ты хочешь делать, противно Единому и его законам, а потому не проси меня — с отваром тебе не стану помогать, а все остальное — устрою.