После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова Страница 18

Прям слышу, как от неё исходит: «Господи, куда я попала?» Ухмыляюсь. Наверное, в свой первый приезд я тоже так выглядела. Протягиваю руку.

— Здравствуйте, Алиса. Проходите. Только, предупреждаю, тут грязно, —голос звучит спокойнее, чем я ожидала.

Она осторожно переступает порог. Её обволакивает «рабочий» запах — смесь сыроварни, дерева и эпоксидки. Она непроизвольно морщится, но держится.

Мы садимся за кухонный стол. Мария ставит самовар и тарелку с печеньем, кивает гостье и удаляется, оставляя нам пространство. Алиса достаёт диктофон, блокнот, смотрит на меня.

— Итак, ваш блог произвёл фурор. История невероятная! Давайте начнём с самого начала. Что вас подвигло на… радикальный побег?

Я рассказываю. Не так истерично, как Даниле в медпункте, а спокойно, как констатацию фактов. Про ресторан, про конверт, про ассистентку. Про лыжи и вывих. Она записывает, иногда переспрашивая. Постепенно её вопросы становятся глубже.

— А как вы поняли, что эта пыль… что она ваша?

— Мне показал её человек, знающий толк в скрытой твёрдости, — я невольно улыбаюсь, потому что слышу, как за стеной в сыроварне хлопает дверца печки. — Он сказал, что сила — в процессе, а не в результате. И что иногда блеск — это пыль, которую не стёрли.

— Вы говорите о Даниле? О враче-сыроваре?

— Да. Он мой… гид. В мир простых смыслов.

— А не страшно было выкладывать настолько личную историю? Признаваться в том, что тебя… списали?

Хмыкаю, вспомнив как нервничала и дрожали руки.

— Страшно… Но сложнее было молчать. Молчание — это соучастие в собственной дискредитации. А у меня, как выяснилось, алмазная пыль вместо языка. Она режет.

Алиса смотрит на меня внимательнее. В светлых глазах живой интерес. Даже зависть?

— Можно посмотреть вашу мастерскую? И… на процесс?

— Конечно. Только предупреждаю, там ещё пахнет.

Мы идём в подсобку. Фотограф, молчаливый парень с бородой и умными глазами, готовит аппаратуру. Алиса замирает на пороге. Она видит не уютный творческий уголок, а настоящие дебри. Коряги на полу, стол, заваленный инструментами, банками, наждачной бумагой. На самом видном месте — мешочек с алмазной пылью.

— О… — всё, что произносит она, оглядываясь по сторонам.

— Вот, — я беру в руки заготовку для нового кулона — плоский камень с отпечатком древнего папоротника. — Сейчас буду вливать пыль в прожилки. Это как медитация.

Я сажусь на табурет, включаю яркую лампу, беру шприц со смесью прозрачной смолы и мелкой, серой пыли. И начинаю кропотливо, миллиметр за миллиметром, заполнять причудливый узор. Весь мир сужается до кончика иглы и каменного пазла. Я забываю о камерах, о журналистке, полностью погрузившись в процесс.

Щелчки фотокамеры становятся частью звукового фона. Я слышу, как Алиса тихо спрашивает:

— А что за шум за стеной? Это… сыроварня?

— Да, — отвечаю, не отрываясь. — Там Данила, наверное, зерно помешивает.

Через какое-то время поднимаю глаза. Фотограф ловит меня в этот момент — сосредоточенную, с испачканными в пыли и смоле руками, в грубом фартуке. Я улыбаюсь — не ему, не камере, а камню, процессу, своей новой, странной, но настоящей жизни.

В этот момент открывается дверь. На пороге — Данила. В старом свитере, с лицом, покрасневшим от пара из сыроварни. В руках у него две кружки.