Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 184

Эти горькие думы неотступно преследовали ее в два последних дня пребывания новобранца в родной хате. И пролетели они в суете и хлопотах. Кастусь получил в колхозе заработанные за весну и лето хлеб и деньги. Катерина пекла пирожки-подорожники и сладкие коржики и готовила внуку котомку. Кастусь настоял на своем: никаких проводов, никакой гулянки не было.

В ночь на первое ноября сильно подморозило, лужи стянуло голубым ледком. Временами даже снежок прорывался. Лес, подернутый инейком, стоял как зачарованный и, казалось, к чему-то чутко прислушивался. Утренний воздух был ядрен и свеж. Кастусь, выйдя за калитку, низко поклонился хате, голому уже саду, старому клену, на котором трепетало несколько неопавших листьев.

— Прости, прощевай, родная хата. Не поминайте Кастуся лихом.

Прошли молча до дубовой рощи. Остановились около векового дуба. Великан не обронил еще ни одного листочка, стоял по-летнему зеленым и кудрявым, только в изножье вокруг могучего ствола вся земля была усыпана крупными желудями. Кастусь снял с плеча и положил под дубом свою котомку, обнял бабушку, расцеловал трижды.

— Ну, прощай, радость моя.

Катерина заплакала.

— Прощай, голубчик, прощай, мой сокол ясный. Береги себя и меня старую не забывай, пиши почаще. А я кабанчика заколю – посылочку тебе вышлю, колбас домашних и окорочка.

— Не плачьте, бабуся, не надо. Не надрывайте сердце. Идите себе потихоньку домой, а я потопаю, не опоздать бы, дисциплина в военкомате строгая.

— Иди, голубчик, иди…

И Кастусь, шагнув в гущу леса, раза три еще оглядывался, махая рукой, а потом стал теряться в просветах между сосен и только песня долетала до слуха Катерины.

Однозвучно звенит колокольчик

И дорога пылится слегка

И далеко по ровному полю

Разливается песнь ямщика.

Сколько грусти в той песне унылой,

Сколько боли в напеве родном…

— Поет бесталанный, сиротинушка мой несчастный, – прислушиваясь к песне, глубоко вздохнула Катерина, – русский человек всегда поет, когда сердце плачет.

Долго еще стояла Катерина под дубом и смотрела в ту сторону, куда ушел Кастусь, но ничего уже не видела, лишь донеслись до Катерины слова старинной народной песни.

В тебе батько, маты е…

А я, бидный сиротина…

— Сиротинушка ты и есть, мой соколик. Ушел.

И обмерло сердце Катерины. И нашептывало ей, что ушел ее внук навсегда и видела она его в последний раз. Вздохнула тяжело, утерла слезину и сильно опираясь на ореховый посох, побрела в село, и опустевшую хату.

А через неделю после того, как проводила Катерина своего Кастуся и вернулась в пустую хату подавленной и опустошенной почтальон принесла письмо от Марины. Конверт был не казенный, не клейменый, а веселый, чистенький с картинкой в левом углу. И штемпель почтовый на марке был дивный: Тула. А почерк Маринин – мелкий, убористый. Затаив дыхание, прочитала Катерина, это письмо, чувствуя, как вся она наполняется неслыханным счастьем, муравеют от радости руки и ноги и в горле перехватывает дыхание.

Писала Марина скупо и осторожно, что письмо она отправляет с освободившейся заключенной, ее соседкой по бараку, что опустит она его в почтовый ящик на Большой Земле и что письмо обязательно дойдет до далекой и неведомой Бересклетовки. А не писала она и не получала писем от вас потому, что уже много лет назад жестокое и бесчеловечное лагерное начальство лишило ее права переписки с родными и близкими, что подлость и самодурство колымских живодеров не знают на границ, ни предела.