Подарок для Императора - Алиша Михайлова Страница 19

Но вот что в его словах задело по-настоящему: заменили волю. Меня передёрнуло. Физически. Как от вида крысы в тарелке с супом. Лишить человека его воли... Это было отвратительнее любого ножа. Грязно. Подло. Вот с этим я и имела дело вчера. Со слепым орудием.

— Но на тебе — ни следа, — продолжил Аррион, и его голос, низкий и чёткий, вернул меня из омута собственных мыслей. — Ни попытки войти в разум, ни ментальных ловушек. Ничего. Ты для его магии — слепое пятно. Пустота.

Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и я почувствовала, как его губы почти касаются моего уха.

— Или твоя психика устроена настолько иначе, что его инструменты к ней просто не подходят. Они скользят по тебе, не находя точки входа. Твоя голова для них — гладкий камень в бурном потоке. Не за что зацепиться.

От этих слов в голове что-то щёлкнуло. Не страх. Острое, хищное любопытство. Так вот в чём разгадка вчерашнего вечера. Дело было не в том, что я сильнее. А в том, что я… чужая. Его люди были пустыми куклами, а я — нет. Не потому что я круче. А потому что моя психика, двадцать лет заточенная под ринг, под счёт ударов, под чтениемикродвижений противника, оказалась для этой гнилой магии чем-то вроде несъедобного, неудобоваримого куска мяса.

«Голова — как скала». В моём мире это было бы оскорблением. Здесь, в этом безумном месте, это прозвучало как самый ценный в жизни комплимент. Горькая ирония: всё, что делало меня здесь изгоем и дикаркой, в один момент стало моей главной, неприступной бронёй. Грубая, простая психика боксёра против изощрённых придворных мелодий. Неплохой контраргумент, чёрт побери.

Аррион сделал паузу, давая мне осознать. И я осознавала.

— Вчера ты показала не просто силу, — его голос приобрёл ту самую, вкрадчиво-опасную убедительность. — Ты показала непробиваемость. Ты действовала не как придворная, не как маг, не как солдат по уставу. Ты действовала как стихия. Его стихия — тонкие нити, паутина чужих страхов. Твоя — чистый, примитивный удар. Он не может контролировать то, чего не понимает. А тебя… дикарку с кулаками… он понять не в состоянии. И это нам на руку.

Слово повисло в воздухе, маленькое и едкое, как мушка, которую хочется прихлопнуть.

«Нам»… Какое, к чёрту, «нам»?

Я — пойманная диковинка в клетке. Он — тот, кто держит ключ. Между нами не было никакого договора, только принуждение и оценка. Это «нам» звучало так, будто меня уже вписали в его планы без моего ведома, будто моё «да» или «нет» ничего не решало. Будто я не человек, а просто новый инструмент в его коллекции, о котором он уже говорил во множественном числе: «наш молоток», «наша проблема». Это бесило.

Терпение — штука, которой у меня от природы было в обрез, — лопнуло с тихим треском. Я резко подняла голову, встретившись с ним взглядом. В груди клокотала ярость, но голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно — только чуть хрипло, будто кто‑то провёл наждаком по горлу.

— И что? — спросила я, — Что со всем этим делать мне? Я всё поняла. Я — твой новый диковинный экспонат. Непробиваемый. Ценный. Ты потратил десять минут, расписывая, какой я уникальный экземпляр. Но так и не сказал главного — зачем я тебе, царь? Чтобы красоваться в золотой клетке и пугать гостей? Или для чего-то другого? Говори. Что ты хочешь?