Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс Страница 19

https:// /shrt/VBqR

Зависть сестры отняла у Элиры всё: имя, магию и будущее. Обвинённая в тёмном колдовстве, она была сослана в Мёртвые Пустоши — проклятую землю, где магия искажается, а выживание становится жестокой наукой.

Но Пустоши, предназначенные стать её могилой, стали горнилом, переплавившим её боль в стальную волю. Отбросив академические догмы, Элира открыла в себе древнюю магию Источника — грубую, первозданную силу самой жизни. Под руководством загадочного духа Пустошей она научилась не сотворять заклинания, а быть силой.

Теперь она возвращается.

Под маской молчаливой чужестранки Ариэль Элира вновь ступает в стены Академии, где у власти стоит её сестра-предательница. Её цель — не слепая месть, а доказательство невиновности. Но когда тщеславие Морганы выпускает на свободу порождение её собственной тьмы, Элире предстоит последнее испытание.

Уничтожить сестру, дав ей то, чего она заслуживает? Или рискнуть всем, что у неё осталось, чтобы спасти ту, что когда-то отняла у неё всё? Её выбор определит не только их судьбы, но и саму природу магии в этом мире.

Глава 10. Игла и песня

Тишина, последовавшая за её признанием, была тёплой и плотной, как стёганое одеяло. Она укутала их, создав в Зале Искусственного Неба свой собственный, маленький кокон. Щупальце Сомнуса всё ещё лежало на руке Илэйн, и его прохлада стала привычным, почти успокаивающим ощущением.

— Ты сказала, что твои руки не для вышивания, — его голос, обычно раздававшийся из пустоты, теперь исходил от тёмного силуэта, придавая ему ощутимую физичность. — Но они создают нечто бесконечно более ценное. Они ткут покой.

Илэйн смотрела на их соединённые руки — её живую, тёплую, и его тёмную, инопланетную.

— Это звучит так поэтично. На самом деле всё гораздо прозаичнее. Это боль, Сомнус. Мучительная, выворачивающая наизнанку боль. Я просто научилась… направлять её.

— Именно это я и имею в виду, — настаивал он. — Ты берёшь нечто уродливое и ядовитое и превращаешь его во временную передышку. В тишину. Разве это не самое утончённое искусство? Превращать боль в облегчение?

Он замолчал, и его форма слегка колыхнулась, словно от внутренней борьбы.

— Я… я никогда не рассказывал тебе о том, что было до того, как я стал «Повелителем».

Илэйн замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. Она лишь легонько сжала его щупальце в ответ, давая понять, что слушает.

— Я не всегда был… этим, — он сделал неопределённый жест, очерчивая контуры своей нынешней формы. — В самом начале, когда я только застрял в этом мире, я был почти бесформен. Сгустком инстинктивного страха. Но чтобы выжить, чтобы понять это место, мне пришлось учиться. Я наблюдал за снами, за страхами, за малейшими всплесками эмоций. И я начал… подражать.

— Подражать? — не удержалась Илэйн.

— Да. Я слышал в чьём-то сне колыбельную. И я пытался… воспроизвести её. Это было ужасно. Звук был похож на скрежет ломающихся костей и вой ветра в пустоте. Но это была попытка. Я видел воспоминание о закате и пытался воссоздать его здесь, в своих покоях. Получались лишь багровые всполохи, сводившие с ума тех, кто случайно их видел. Я был уродливым пародийным художником, который, не имея рук, пытался рисовать, выплёвывая на холст собственную гнилую плоть.

Его голос дрогнул от давней, застарелой горечи. Илэйн представила это: одинокое, испуганное существо, пытающееся хоть как-товыразить себя в мире, который оно отравляло своим присутствием, и терпящее сокрушительное поражение снова и снова.