Шара - София Осман Страница 2

Справедливый вопрос о том, как две крайности уживаются в одном рассудке, не имеет ответа, поскольку, на мой взгляд, одно исключает другое. Поэтому очевиден славянский феномен, о чем я и заявляю на первых ста пятидесяти страницах своих письменных упражнений.

Говоря откровенно, я считаю некоторых героев дерзкими негодными выскочками, однако это не мешает мне их любить и воспитывать, особенно тогда, когда они совершают поступки, за которые мне приходится краснеть – в эти моменты я посылаю им новые испытания, чтобы, преодолев их, они стали лучше.

Так я замахиваюсь объяснить, что писателя с его героями связывает болезненный, кропотливый и изнуряющий труд. Труд почти Божий – если хотите – в отдельно взятой книге!

После трех эмоциональных повестей ваше внимание потребуется пьесе – этот жанр в наше подвижное время называют неактуальным, но от этого он не перестает быть современным, понятным и очень живописным.

Пьеса слезлива и прекрасна, особенно та её часть, когда вам покажется, что всё безнадежно плохо, но мы-то с вами отлично понимаем: из отчаянья всегда есть выход, и только из скуки и глупости выхода нет.

Пожалуй, это всё, что я хотела сказать и о чем предостеречь!

Я желаю вам полюбить мою книгу, я желаю вам её перечитывать!

С любовью, ваша София Осман.

Для связи с автором

Записки графа Гулявина

Часть I

Дорогая моя графиня!

Любовная лихорадка не дает мне покоя. Прошлой ночью я метался до утра, мучаясь страшной бессонницей, напоминая самому себе маятник, и… мечтал.

Мечтал о Вас! Вы, Вы – причина моего зыбкого равновесия, симптом моей невыразимой печали. Глубокая и неизлечимая тоска упекла меня в узилище. Я – заключенный. Я обезличен. Я забыт.

Эта ядовитая изоляция изводит меня. Я живу и не живу, я скован пудовыми кандалами безысходности.

Разлюбезная моя графиня, малейшего Вашего намека будет достаточно, чтобы я смог успешно противостоять моей арестантской жизни. Уверен, я смогу покинуть железную клетку, не дожидаясь свершения правосудия.

Милая Александра, я чувствую свою вину и полон хоть и запоздалого, но искреннего раскаяния.

Сквозь туман воспоминаний выхватывается то одно, то другое и прилипает, примиряясь с новым грехом.

Удивленно шепчу: «Тоже мне?» – и виновато соглашаюсь принять от Вас любой упрек.

Пусть так. Готов виниться во всем, на что укажете, желая доказать душевные перемены, к которым Вы так часто меня призываете.

Я мечтаю о Вас как о прелестном пристанище, которого у меня никогда не было.

Вы прекрасны, мудры, восхитительны и горды. Я же ничтожен и, к своему стыду, неутомим.

Мое воображение мучается картинами союза горячих сердец, окрашенных ликованием от невероятных возможностей двух гибких тел.

Всё, что я хочу, – это Вы.

Если на секунду Вы представите всё то же, что и я, наши мысли объединятся в мечте и заменят зыбкую иллюзию жизнью, приблизив нас к совместному будущему.

Отзовитесь моей просьбе! Испытайте этот прием и убедитесь в его результате.

Почувствовав Вашу эмоциональную настроенность, я подхвачу ее и никуда не выпущу, сделаюсь главным героем ваших телесных наслаждений на радость своей тоскующей душе.

Прошлая ночь была ужасна и вместе с тем значима: вместо привычной обстановки собственной спальни, мне представилось что я в темницы, а рядом со мной – палач! Он не колебался: кинулся ко мне, приковал, вырвал из меня все нервные узлы, и развесив их на штанге, возле воротничков, выстиранных Палашкой накануне, достал скрипичный смычок!