Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 22

Соврала.

Она тоже была там. Она была у неё. Смотрела на них. Сидела с ними за одним столом. Снимала, наверное, этот кадр, стараясь, чтобы отец и его любовница не попали в объектив. И, возможно, тоже выложила в своих сторис этот вечер под каким-нибудь милым хештегом.

#вечерсродными #любимаясемья #психология

Да, психология была для моей дочери не просто увлечением. Света уже давно определилась с тем, чем хочет заниматься. Мечтала стать психологом. Целенаправленно готовилась к поступлению на психологический факультет лучшего в городе университета. Второй год ходила на подготовительные курсы, чтобы осуществить свою мечту.

И была так счастлива, когда полтора года назад, на тот самый мой день рождения, в мой дом я привела Виолетту Волошину — звезду психотерапии, популярного блоггера-психолога с миллионной аудиторией и, по совместительству — её кумира, о чем она мне тем же вечером все уши прожужжала.

С горечью прикрываю глаза — слёзы теперь жгут щеки.

Дочь, как же так?..

Ее потерянный рюкзак, ее фраза: «Может, папа куда-то закинул?» — внезапно всё встало на свои места. Жестокая, идеальная картина.

Дима и Виолетта. Их связь. Их общие праздники. Их общая жизнь — и моя дочь, которая принимала это.

Швыряю телефон, как раскаленный уголь. Он отскакивает от покрывала, падает на ковер экраном вниз. В тишине комнаты я слышу собственное сердцебиение — гулкое, пронзительное, как набат.

Катя была права. Все знали.

Все.

И самый страшный, самый беспощадный удар я получила не от Димы, не от Виты. Он был оттуда, откуда я его не ждала совсем.

От собственной крови. От своего ребенка.

Я была не просто преданой женой. Я была изгоем в собственной семье.

Да, я никогда не верила в случайности. И этот рюкзак, эти часы, попавшие в кадр не были ошибкой в матрице. Не были оплошностью. Это был последний, бесповоротный знак. Я должна была его заметить.

Должна была наконец прозреть. И именно сейчас — когда я снова проживала горечь безвозвратной потери.

Когда оплакивала Димину маму, а вместе с ней — снова — и моих родителей.

Чтобы не осталось во мне никаких сомнений.

Скатываюсь с кровати на пол, поднимаю телефон. Ни трещины. Прочный. Выдержал.

Как и я.

Наверное.

Ведь тогда, в детстве, не сломалась, оставшись сиротой? Выстояла?

«Потому что рядом были Дима и мама», — подсказывает подсознание. — «А теперь — их нет».

Поднимаюсь на ноги.

Застегиваю молнию на сумке. Закидываю на плечо — она кажется непропорционально тяжелой для своего размера.

Плетусь к окну, за которым кружит снег.

— Ах-х-х... — вырывается из груди протяжный стон.

Мой дуб, который когда-то стал свидетелем зарождения нашей с Димой любви, вяло ведет голой веткой, будто прощаясь. И тоже смотрит — с укоризной, будто спрашивает:

«Почему ты меня бросаешь, Вер?»

Спускаюсь вниз, в прихожую. Переобуваюсь в зимние ботинки. Достаю из шкафа свою сумку с документами и карточками. Останавливаюсь у зеркала. Смотрю на свое отражение — все еще бледное, с темными кругами под глазами.

Я не бросаю.

Я себя спасаю.

Накидываю на плечи пальто.

Тянусь к дверной ручке, но она ускользает от меня.

Дверь открывается.

— Мам, ты дома?! — и дочь бросается мне на шею.