«Я тоже» не значит «люблю» - Виолета Рид Страница 222

Еще одна – попросить у стюардессы виски со льдом и выпить его, пока на борт поднимаются пассажиры экономкласса.

Единственное, что меня хоть немного успокаивало, – мысль о возвращении в Кармел. Я надеялся, что путь через полстраны поможет мне притвориться, будто ее никогда не существовало. Чего я тогда не понимал, так это того, что возвращаться в место, где вы пережили столько счастливых моментов, – на самом деле худшее, что только можно сделать.

* * *

Я добрался домой тринадцать часов спустя после пересадки в Лос-Анджелесе. Смог и уличный шум сменились деревьями и рокотом моря. Возвращение домой должно было принести чувство привычного уюта, но его не было, потому что здесь не было ее.

Я был сломлен.

Дорога длилась вечность, и я окончательно потерял счет времени. Телефон показывал десять утра. Я не спал больше суток. Я лег в кровать. Этот бесконечный день наконец закончился. А несколько часов назад Ракель уже начала новый – в Манхэттене, без меня. От этой мысли мне стало совсем плохо.

Несмотря на полное изнеможение, уснуть оказалось невероятно трудно. Я думал, что стоит забраться под знакомые простыни – и все снова встанет на свои места, но этого не случилось. Мне не хватало ее рядом, не хватало знакомого тепла ее тела. Я привык засыпать с ней.

В этот момент Перси запрыгнул на кровать, чтобы поздороваться. Я потянулся его погладить, и тогда он уронил рядом со мной что-то ярко-фиолетовое.

Это была резинка для волос, принадлежавшая Ракель.

Когда я взял ее в руки, у меня защипало глаза, и я почувствовал себя идиотом. Я не хотел плакать по человеку, который так легко от меня отказался.

Я не понимал, как вообще мог подумать, что мое сердце ледяное или хотя бы спящее. Оно было в огне, пылало с неистовой силой. Лучше бы оно и правда было заморожено, как у белых ходоков: тогда, наверное, было бы не так больно.

С этим печальным желанием в голове и с Перси, свернувшимся клубочком рядом, я все-таки уснул. Но через несколько часов проснулся в холодном поту от кошмара. На улице, похоже, смеркалось. Я перекатился на кровати и нащупал на тумбочке телефон.

Было семь вечера – и ни одного уведомления от Ракель.

Я положил телефон обратно. Из-за дурного сна меня бросило в пот. Я прижал ладонь к груди и тяжело вздохнул.

Сердце все еще продолжало обугливаться.

Чтобы хоть как-то отвлечься от разъедающей все внутри горечи, я взял ноутбук и сел за рабочий стол в кабинете.

От нее – ни слова, зато я получил письмо от Дэвида: он писал, что уже прочитал рукопись. По его словам, все было идеально, и он отправляет текст на корректуру, потому что сроки уже поджимают. Если бы не это и мое нежелание общаться с кем-либо из издательства, я бы написал ему, что хочу изменить финал. Мне вдруг перестало казаться правильным, что у Хантера будет сказочный хэппи-энд. Первоначальная идея убить его в финальной битве снова обрела смысл, но было уже поздно что-то менять.

Я свернул письмо и открыл текстовый редактор. Если сосредоточусь на новой истории, смогу отвлечься и перестану думать о Ракель и о той боли, которую она мне причинила.

Ради нее я сделал миллион совершенно несвойственных мне вещей: откладывал будильник, завтракал в «Старбаксе», пробовал новые рестораны, менял планы на ходу, смотрел романтические комедии. Но самым нетипичным поступком для Уильяма Андерсона было то, что я показал ей свой кабинет. Я огляделся и тут же пожалел об этом: вспомнил, как она сидела на краю стола, разглядывала полки, любовалась картами и занималась со мной любовью на диване справа.