Развод. Бывшая жена генерала - Виолетта Весна Страница 23

— Я не хочу войны.

Она молчала.

— Я не хочу, чтобы ты выносила наружу то, чего не понимаешь до конца.

Вот оно. Не «как ты». Не «давай по-человечески». Сразу к сути — к тому, что заставило его прийти без предупреждения.

— Понимаю достаточно.

— Нет.

— Достаточно, Максим.

— Ты не знаешь всей картины.

— Я знаю больше, чем ты хотел бы.

Он замолчал. Потом тихо:

— Кто с тобой говорил?

— Это неважно.

— Для меня важно.

— Для тебя важно всё, что выходит из-под контроля.

Его лицо стало жёстче.

— Ты повторяешь красивые слова, не понимая, к чему они могут привести.

— Красивые слова — это было твоё.

Она посмотрела на него и вдруг слишком отчётливо увидела следы бессонной ночи под глазами. Он действительно не спал. Действительно был выбит из привычной колеи. И это причинило ей не только удовлетворение — ещё и боль. Когда-то она бы всё отдала, чтобы увидеть его таким ради неё. Живым. Сейчас это было просто поздно.

— Ты пришёл просить? — спросила она.

Он посмотрел так, будто сама мысль почти унизительна. Потом:

— Я пришёл предупредить.

После этого Софья почувствовала холодную, чистую ясность. Конец. Не финал брака — он давно наступил. А конец её привычки ждать от него хоть какого-то правильного движения в уязвимости.

— Тогда разговор окончен.

Она собиралась закрыть дверь, когда он выставил ладонь — не грубо, но достаточно, чтобы старое тело внутри неё на секунду вспомнило весь прежний режим страха.

Она замерла.

Он понял это сразу — по тому, как она побледнела. И медленно убрал руку.

— Я не хотел...

— Не смей, — сказала она очень тихо.

Он замолчал.

— Никогда больше так не делай.

Максим смотрел на неё так, будто впервые увидел последствия не своего решения, а своей формы существования. Не абстрактную боль — конкретное, мгновенное, телесное отвращение к жесту, который для него, возможно, был почти ничем.

— Я не трону тебя.

— Ты правда до сих пор думаешь, что всё измеряется только тем, тронул ты или нет?

Он отвёл взгляд. Впервые за весь разговор, на секунду.

Сзади скрипнул пол. Лиза вышла в коридор — сонная, с настороженным лицом.

— Что происходит?

Максим повернулся к дочери. Лицо изменилось — жёсткость стала менее явной.

— Ничего. Мы разговариваем.

— Вижу.

— Лиза, иди оденься.

— Нет. Он опять приехал говорить, как нам всем жить?

— Лиза.

— Что? Как у вас принято — вежливо, пока все несчастны?

— Я приехал не ругаться.

— А зачем?

Он помолчал. Потом — и это прозвучало как первое настоящее слово за весь разговор:

— Чтобы сохранить то, что ещё можно.

Лиза, кажется, тоже услышала что-то другое в этой фразе. Но вместо мягкости в её лице появилось только жёсткое недоверие.

— Поздно.

И ушла в комнату.

Максим долго смотрел в пустой коридор. Потом тихо:

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Потому что никогда не считал, что мы вообще можем уйти далеко от тебя.

Он поднял глаза. В них впервые за много дней не было готового ответа.

— Я не умею говорить это правильно. Но, видимо, придётся.

Она молчала.

— Я не ожидал, что потеряю тебя по-настоящему.

Внутри что-то дрогнуло. Жестоко. Поздно. Необратимо. Она слышала в этих словах сразу несколько женщин: молодую, которая когда-то умерла бы от счастья ради такой фразы; нынешнюю, знающую её цену; мать Лизы; ту, что молчала ради его будущего.