Спасая Винсента - Джоан Фернандес Страница 24

С легкой улыбкой Анна быстро пересекла сад и скрылась в доме. Йо проводила ее взглядом.

Что, собственно, означало это «войдет в свою колею»?

Ближе к обеду Йо, придерживая малыша Винсента на боку, указывала на картины, прислоненные к стене.

— Вот они, – сказала она мастеру, которого порекомендовала Кухарка, – широкоплечему и неразговорчивому отделочнику Бауману.

Пока сын спал, Йо сама спустила с чердака в гостиную все тринадцать полотен. Развесить картины – последний штрих, который должен был наконец сделать пансион уютным, по-настоящему своим.

— Три сада – в мою спальню, – распорядилась она.

Устроив малыша на кровати, Йо огляделась. Эта комната в глубине дома должна была стать их тихим убежищем от будущей суеты пансиона. За окном цвели деревья – так и хотелось продлить этот сад в комнате. Она попросила Баумана повесить «Розовый персиковый сад» по центру стены напротив кровати, а «Белый сад» и «Розовый сад» – по бокам. Все три картины были написаны в Арле[11]. Легкие, воздушные мазки размывали белизну соцветий, и те, казалось, мерцали и колыхались в теплом весеннем ветерке. Йо почти физически ощущала запах прогретой земли, слышала жужжание насекомых и видела мелькание птиц, спешащих свить гнезда.

Новое начало.

Затем Йо принесла в спальню «Цветущие ветки миндаля», чтобы повесить над кроваткой сына. Как и в Париже, малыш Винсент будет засыпать под сенью миндальных ветвей, усеянных белыми бутонами, зная, что дядя благословил его рождение.

Картины «Пьета (по Делакруа)» и «Вечерние часы» она поставила напротив окна. Склоненные головы матерей, преисполненных желания защитить своих детей, и их позы – все это словно осеняло комнату благословением. Теперь Йо не одна оберегала здесь свое чадо.

Пока Бауман замерял стены, он разрешил малышу Винсенту поиграть с веревкой для развески картин, и Йо воспользовалась моментом, чтобы принести последний холст – «Грушевое деревце в цвету», еще одно из любимых полотен Тео. Эта нежная работа должна была висеть в алькове ее гардеробной.

Отойдя подальше от размахивающего молотком мастера, Йо села на край кровати, усадила сына к себе на колени и поправила мягкое голубое одеяло, которым они с Тео укрывались в Париже. Она оглядела комнату.

— Ну вот, уже не так одиноко, правда? – тихо сказала она.

— Так точно, меврау, – участливо отозвался мастер.

Вернувшись в гостиную, Йо взяла «Едоков картофеля», чтобы повесить над камином. Ей вспомнилось, как дрогнул голос Тео, когда он впервые показал ей это полотно и сказал: «Я слышу, как стучат их деревянные башмаки».

Позади нее Бауман кашлянул.

— А мне эта нравится, – он указал молотком на картину.

Они вместе остановились перед холстом. За столом сидели пять членов семьи, собравшиеся за скромным ужином: вареная картошка да кружка чая. Усталые глаза, поношенная одежда. Зажженная лампа указывала на поздний час. Сперва из-за приглушенной гаммы серых и коричневых тонов семейный портрет казался блеклым, но, приглядевшись, можно было заметить, как притаившиеся в тенях пятна красного, зеленого, синего и желтого искусно обогащают эту сдержанную палитру.

— Простые труженики, – сказала Йо.

— Люди с достоинством, – поправил мастер.

Пока Бауман выравнивал картину, Йо поставила «Ирисы в вазе» справа от нее, а «Жатву» водрузила на большой буфет напротив. «Бульвар Клиши» она прислонила к косяку двери в столовую. Даже теперь, еще до развески, пурпур ирисов связывал воедино голубые тона сельского пейзажа и городского вида.