Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 24

И хлопнул каждого залезающего в вагон своей могучей, похожей на лопату ладонью.

Один немец, мешковатый и сутулый взял с собой пять человек и побрел с ними собирать дрова, а их на пустыре тупика было полным-полно; старые потрескавшиеся и изкованные шпалы, пропитанные смолой и мазутом, сплющенные ящики, обломки досок, ломаные рамы окон пассажирских вагонов и прочая деревянная рухлядь. И через десять минут недалеко от пульмана на пустыре ярко и весело запылал большой костер. Обломки шпал и рам горели жарко, постреливая огненными искрами. Все расселись вокруг костра, кто на рельсы, кто прямо на земле и протянули к огню посиневшие руки, немцы задымили своими вонючими сигаретами из морской травы, пропитанной никотином. Сообразили и ребята цигарку на десятерых, жадно затягивались по два-три раза и передавали соседу. Зашелестел тихий медленный разговор

— Скики живу на билому свити а ще не бачив такой ранньои зимы. Щоб у листопади сниг – такого ще не було.

— А сколько ж ты живешь?

— Вже двадцать рокив.

— Долго живешь. Помирать пора.

— Хай тоби короста на язык. У листопади у нас ще тильки-тильки листячко починае опадаты, а туточки – на тоби – сниг.

— А у нас уже зима лютует, мороз под сорок.

— Это где ж у вас?

— В Сибири-матушке.

— То ж Сибир…

А из вагона валило черное облако, в которм едва можно было различить мелькание лопат.

— Майн гот, майн гот! Реген гевиттер!

Сказав это, один из немцев поднялся, буркнул что-то своему товарищу, зашел за вагон со стороны площадки, открыл ударом приклада два боковых люка. Подул сильный сквозняк и облако черной пыли в дверях вагона на глазах растаяло.

— Я, гут.

И опять умостился поближе к огню.

А тихий говорок продолжался.

— Говорят здорово дали прикурить немчуре под столицей, разгромили в пух и прах.

— Теперь братва пойдет их лупить, жаль, что нас там нету, я бы теперь воевал как зверь.

— Не повезло нам.

— Может и нас наши освободят?

— К той поре мы все издохнем.

Солдаты молчали, прислушивались, доставали сигареты, вновь закуривали. Оба были далеко не солдатского возраста, а скорее пенсионного и верно, ломило старые кости от ядреного русского мороза, и они не отходили от костра, изредка посматривая на вагон и подходящие и отходящие от него грузовики. Пятерки менялись одна за другой, и работа кипела. Особенно усердно работал с каким-то даже упоением старшой команды Феофилакт, словно хотел наработаться за этот день на всю оставшуюся жизнь. Лопата его всегда была набрана с горой и кидал он в самый дальний угол машины, под самую кабину. A после каждой брошенной лопаты ухал.

— Уф!

Силища по-видимому была в нем медвежья. Когда на смену ему приходил щупленький малосильный паренек, он хлопал его своей широкой ладонью по плечу и говорил.

— Ты, паря, посиди еще у огонька, покури, а я поработаю за тебя. Уф!

Ребята выпрыгивали из вагона словно шахтеры из забоя, черные как черти, только одни зубы блестят. А маленькое зимнее солнце садилось, медленно погружаясь в дымчатую наволоку. Мороз слабел. Стаи галок и ворон с криком кружились над колокольней. Короткий день угасал. Крупными пушистыми хлопьями пошел обильный снег, покрывая землю пуховой шалью. Подул порывистый ветер, а еще через несколько минут вокруг завихрило, закружило, завыло. Начиналась веселая степная метелица. Костер засыпало снегом, он начал дымиться, шипеть и угасать. Угасали и силы у голодных ребят, все еле-еле держались на ногах.