Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 26

Вот и сегодня он был в добром подпитии, но говорил здраво и внятно и на ногах держался твердо, как и положено немецкому полковнику. Когда к нему ввели высокого и плечистого русского парня, с длинными руками и ногами, грубым скуластым лицом и твердым от рытым взглядом полковник смерил мутным взглядом его с головы до ног.

— Как зовут?

— Феофилакт.

— Имя какое-то мудреное у тебя, язык сломаешь.

— Каким нарекли, – спокойно ответил парень.

— Я попроще буду звать тебя. Иваном.

— Воля ваша.

— А скажи, Иван, как это ты, старший по команде смог допустить, чтобы из твоей бригады сбежало два человека?

— Я робил за пятерых. Мне некогда было по сторонам шарами вертеть, – ответил Феофилакт, глядя прямо в глаза полковника, для того охранники были приставлены.

Переводчик стал переводить, но споткнулся и переспросил.

— Как это понимать – шарами вертеть?

— Ну, по сторонам смотреть.

— Так, – выслушав переводчика, сказал комендант, – некогда было по сторонам смотреть, – а ты знал, что следить входило в твои обязанности?

Феофилакт пожал плечами словно стряхнул с них тяжелую ношу.

— Откуда мне было знать это, никто не надоумил. У нас в артели, ежели ты старшой, то ты начальство, а не пастух.

— Ладно, ладно про пастуха. Кем в Красной армии был?

— Кем же в армии наш брат мужик бывает – солдатом.

— Понятно, что солдатом, а не генералом, а в каком роду войск служил?

— В артиллерии. Наводчиком был на гаубице.

— Так, так. Точно наводил?

— А бог её зна, рази видно, где оно бабахнуло.

— В плену давно?

— Нет. Кабы давно, то бы подох уже.

Полковник усмехнулся.

— Говорить подох бы уже, этакой-то большой.

— Кобыла еще поболе меня, а подохла.

— Отчего же она подохла?

— Знамо отчего. Цыган приучал ее к голоду, жрать не давал, думал, что привыкнет, а она взяла и копыта откинула.

Полковник от души хохотал.

— А ты, Иван, с юморком. Не привыкла, значит, кобыла?

— Не могла привыкнуть.

— Где ж в плен попал?

— Под Ржевом. Ранен был в голову.

— Кури, – полковник протянул пачку сигарет.

— Не курю.

— Водки выпьешь?

— Не употребляю зелье это.

Совсем?

— Совсем. В рот отродясь не брал эту пакость.

— А сколько тебе отродясь?

— Двадцать первый на Алексея теплого пошел.

— Откуда родом?

— Из Сибири. Из таежной деревни Слюдянки. Только не путайте со станцией Слюдянкой, станция на железке, а наша глубоко в тайге.

— Да, видно, что ты не со станции, а из тайги, на медведя похож.

— Какой есть.

— Так, так. Есть хочешь?

Феофилакт неопределенно пожал плечами.

— Хочу конечно. не помню, когда хлебушко ел. Одна баланда.

— Как? Баланда? Это что такое?

— Суп арестантский так у нас зовется.

— На, поешь хлебушка, – и протянул толстый бутерброд с ветчиной.

От запаха ветчины у Феофилакта закружилась голова и из глаз полетели золотые мотыльки.

— Хороший ты парень, Иван, но извини меня, в сарай ты сегодня не попадешь. Служба. Ночь тебе придется провести в холодном карцере, в подвале.

— Воля ваша.

Комендант нажал на кнопку, в дверях появился солдат.

— Увести в карцер.

— Яволь!

Оставшись один, полковник выпил рюмку водки, бросил в рот ломтик лимона, и глубоко задумался.

"Парень, безусловно, ни в чем не виноват, это ясно, как-то, что я еще не пьян и мыслю здраво. Г-м-м, не употребляю эту пакость. Чудак. А глаза добрые и грустные. И не лжет, не умеет лгать, искренен как перед пастором. Да, трудно в наш кровавый и подлый век быть человеком добрым и милосердным, – думал полковник, меряя из угла в угол комнату своего кабинета, где раньше была бухгалтерия кирпичного завода. У пророка Исайи сказано: "Перестаньте делать зло, научитесь делать добро, ищите правду, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову", и что-то там еще о милосердии. Мое сердце подсказывает мне, что Иван славный добрый парень, что он ни в чем не виноват и я, следуя завету пророка должен спасти его. Все в моей власти, и я умею делать добро и защищать гонимых. Но защити я его и завтра же это будет известно гестапо. Все. И о бегстве из лагеря двух пленных и о помиловании Ивана. А с гестапо шутки плохи. Двух беглепов я могу просто списать как умерших от ран. Они ежедневно мрут сотнями. Но гестапо. Это сатанинское гестапо. Я не хочу, чтобы там, у этого долговязого и мрачного как осенняя ночь палача Ганса Краузе, человека, не умеющего улыбаться и прямо смотреть людям в глаза трешали кости полковника Курта Шольца не единожды пролившего кровь на поле брани за фатерланд. Да, полковник добр, честен и милосерд к людям, но есть инструкции, кипы инструкций. Военные писаки в Берлине, тыловые крысы понаписывали эти дьявольские инструкции, где расписано все, каждый мельчайший и редкий случай: за убийство связного мотоциклиста расстрелять всех жителей села, около которого он был убит, а село сжечь дотла, за побег из лагеря – смертная казнь, за связь с партизанами – смертная казнь. Инструкции, инструкции. Нарушение инструкции – пособничество врагу, пособничество врагу – измена фюреру, измена фюреру – гестапо, гестапо – позор, потеря чести и мучительная страшная смерть у Ганса Краузе. Круг замкнулся. А у Исайи – списайте угнетенного, защитите сироту. Или у апостола Павла: " Ибо тем же судом, каким судиль другого осуждаешь себя". Но для солдата Евангелие – мертвая книга, а в приказах и инструкциях жив каждый параграф, каждое слово. И ты должен, обязаи совместить свои правственные убеждения с инструкциями и приказами. Ха-ха-ха. Совместить. Обвенчать лед и пламя. Трудно, трудно быть в наше время человеком. Чем благороднее твои устремления и возвышеннее порывы твоей дупи – тем больше душевных мук и страданий должен ты претерпеть. Таков закон проклятого двадцатого века. И для человека честного один удел – вот эта русская водочка, единственное утешение и единственное спасение полковника Курта Шольца. А посему – наливай…"