Жена, которой не было в документах - Виолетта Весна Страница 26

Савелий впервые за день улыбнулся.

— Можно я впереди?

— Нельзя. Тебе семь.

— А если я очень взрослый?

— Даже очень взрослые семилетние ездят сзади.

Он вздохнул с видом человека, которому трудно жить среди несправедливых законов.

В машине он долго молчал.

Потом спросил:

— Мы домой?

— Сначала заедем к тете Лиде.

— Надолго?

— Не очень.

— А папа знает?

Таисия посмотрела в зеркало заднего вида.

Савелий сидел, пристегнутый, маленький в своем синем свитере, и старательно делал вид, что спрашивает просто так.

— А почему папа должен знать?

Он пожал плечами.

— Чтобы не ругался.

— Папа не командует тем, куда мы с тобой можем поехать после занятий.

Савелий кивнул, но неуверенно.

— А он думает, что командует?

Таисия почти улыбнулась.

— Иногда да.

— А ты?

— Я думаю, что ему придется отвыкать.

Савелий посмотрел в окно.

— Это трудно?

— Очень.

— Тогда он будет злиться.

— Наверное.

— А ты?

— Я тоже.

Он повернулся к ней.

— На меня нет?

— На тебя — нет.

— На Марту?

Таисия замолчала.

Дорога перед ней блестела после утренней поливки, машины двигались медленно. Мир жил так, будто у людей в нем не исчезали комнаты, права и привычные имена.

— На Марту тоже нет, — сказала она.

— Она просто боится.

— Она сказала, что я маленький и ничего не понимаю.

— Это потому что она сама не все понимает.

— Она думает, если папа большой, то он прав.

Таисия чуть не пропустила поворот.

— Почему ты так решил?

— Она вчера сказала бабушке Эле. Что папа всегда знает, как правильно.

А ты теперь все путаешь.

Бабушка Эля.

Эльвира Павловна уже успела вложить в Марту свою часть правды.

Конечно.

В таких семьях женщины старшего поколения часто охраняют не других женщин, а стены, в которых сами когда-то научились молчать.

— А ты как думаешь? — спросила Таисия.

Савелий серьезно нахмурился.

— Я думаю, взрослые иногда делают вид, что знают.

Она не выдержала и улыбнулась.

— Умный ты мой.

— Это плохо?

— Нет.

— Папа говорит, слишком умные дети потом спорят.

— Папа сам спорил всю жизнь.

— Значит, ему можно?

— Вот именно.

Они приехали к Лиде через двадцать минут.

Лида жила в старом кирпичном доме без охраны, без мраморного холла и без людей, которые называли тебя по имени-отчеству с такой аккуратностью, будто уже знают, где твое место. Подъезд пах кофе, кошками, пылью и чьим-то жареным луком.

Таисия вдруг почувствовала странное облегчение.

Здесь было не дорого.

Зато живо.

Лида открыла дверь сразу, будто стояла за ней последние десять минут.

— Мой любимый мужчина! — сказала она Савелию.

— Ты вырос на полголовы с прошлого раза.

Савелий спрятался за Таисию, но улыбнулся.

— Я не вырос.

— Это ты так думаешь.

А я вижу.

У меня глаз точный.

— У тебя очки.

— Тем более.

Она впустила их внутрь.

Квартира Лиды была маленькой по сравнению с домом Вересневых, но в ней все имело голос: книги на подоконниках, чашки разных цветов, афиша старого спектакля на стене, кривой горшок с фикусом, который явно не собирался умирать из принципа.

— Савелий, — сказала Лида, — на кухне есть какао и печенье. Только печенье надо спасти от меня, потому что я его ем без всякого уважения.

— А можно?

— Нужно.

Он посмотрел на Таисию.

— Можно.

Савелий ушел на кухню.

Лида сразу перестала улыбаться.

— Показывай.

Таисия достала серую папку.

Лида взяла ее так, будто там была не бумага, а что-то ядовитое.