Любовь, Сибирцев и пельмени - Елена Архипова Страница 28

— Люба, ты же понимаешь, что этот хмырь не был в тебя влюблен?

Поджала губы, что приятно, не накачанные, как это сейчас принято у нынешних девиц, судорожно вздохнула и кивнула:

— Да.

Бычара же хмыкнул, прокомментировал мой ответ:

— Ну хотя бы честно! Начни ты мне тут сейчас плести что-то другое, не поверил бы!

Почувствовал своим звериным чутьем, что не соврал я ему. И я решил додавить, опять же не соврав ни на йоту:

— А если я скажу, что, кроме этого, влюбился в твою дочь с первого взгляда. Поверишь?

— Ты? Влюбился? — Фролов расхохотался. — Савва, а ты знаешь, что такое любовь?? Серьёзно? Знаешь?

— А ты? — отзеркалил ему его же вопрос. — Ты сам-то знаешь, Михал Иваныч? Как ты там говоришь? Положа руку на самый дорогой в твоем организме орган, скажи мне сейчас, знаешь?

И Бычара отступил, сдался. Ушел от моего вопроса, сменил интонации:

— Если бы мне кто-то другой сказал, не поверил бы. И не потому, что моя дочь не достойна настоящей любви. Она достойна всего самого лучшего. Но бабки, мать их, в нашем мире могут заменить всё, в том числе и любовь. Но уж тебя-то, Сибиряк, моими бабками не заинтересовать. У тебя и своих не меньше.

Вздохнул, глянул на верного Цербера:

— Что-то я расчувствовался тут, да, Коль? Старею, что ли?

— Михал Иваныч, не дави на жалость, — не удержался, усмехнулся. — Тебе до старости жить и жить. Глядишь, ещё раньше моего наследником обзаведешься!

Любаша вновь закашлялась, только что сделав глоток чая, просипела:

— Мужчины, а я вам не мешаю?

Не удержался, пользуясь благовидным предлогом, легонько похлопал красавицу по спине. Признаться, обняв один раз, руки сами тянулись к её телу. Ничего не мог с собой поделать!

Тоже, что ли, старею? Тьфу, твою мать! Заразно это, что ли?

— Любаш, не обижайся, но решением некоторых вопросов мужчинам лучше без женщин заниматься.

— Что-то я из рассказов Агнессы Германовны не помню ничего такого, что бы указывало на то, что ты у нас абьюзер, спустившийся с гор! — прилетело мне в ответ.

И ведь плечиком ещё дернула, чтобы я руку свою от неё убрал!

А не убирается моя ладонь! Прилипла!

Наклонился к самому её ушку, шепнул:

— Ты хочешь сама отцу о своем мудозвоне рассказать или мне позволишь?

Пока шептал, не удержался, словно бы случайно мазнул его губами и с удовольствием заметил, как оно порозовело. Смущается моя умница и красавица.

Да где ж ты росла-то, девочка, что выросла в такую стеснительную? Ведь давно уже не малолетка, а тут, смотрите-ка, краснеет!

Дернулась испуганной птицей, услышав о женишке своем.

Вот, собственно, и ответ на мой вопрос.

Выпрямился, подхватил ноут со стола и махнул на стол у дивана:

— Михаил Иваныч, пойдем пошепчемся, пока Любаша тут нам кофе делает. Сделаешь, Любаш?

— Сделаю.

— Ну и славно. Там в холодильнике бери, что считаешь нужным. — Девушка кивнула, послушно встала и отошла к кофемашине.

Фролов удивился, проследил за дочерью взглядом, но, слава всем богам, промолчал, не стал ничего комментировать.

Мы с ним и с его Цербером, куда ж без него-то, отошли в дальний конец гостиной.

Люба суетилась, собирая что-то к кофе. Она точно знает, что ест и какой кофе пьет её отец.

А я, едва мужчины устроились на диване, произнес:

— Михаил Иваныч, вот только не говори, что позволил бы мудозвону этому на дочери своей жениться! Это ж ты ту встречу “на Эльбе” организовал, так?