После измены. Я больше не верю в любовь - Ольга Дашкова Страница 29

Алексей стоит над ним, тяжело дышит. Руки в крови, не только Валериной, но и своей. На левой брови алела глубокая рассеченная рана, из которой тонкой струйкой кровь, стекает по виску и капает на воротник пальто.

Валера с трудом поднимается на локти, сплевывает кровь на пол.

— Ты... ты пожалеешь... Я это так не оставлю... Я тебя найду... и ее тоже...

Он попытается встать, но ноги не держат. Алексей сделал шаг вперед, и Валера инстинктивно отполз назад, как испуганный зверь.

— Вали отсюда, – тихо, но с такой сталью в голосе сказал Алексей. – Пока я добрый.

Валера, цепляясь за стену, поднимается. Лицо в крови, губа разбита, глаз уже заплыл. Он бросил на меня последний взгляд полный ненависти и обещания мести, потом сплевывает еще раз и, шатаясь, выходит за дверь. Я слышу, как он тяжело спускается по лестнице, матерясь сквозь зубы.

Дверь осталась открытой, холодный воздух сквозняком тянуло по полу, Рыжий осторожно подошел ко мне, ткнулся холодным носом в руку и тихо мяукнул. Только тогда я пришла в себя.

— Леша... – прошептала, поднимая глаза на него.

Алексей стоял, все еще тяжело дыша, глядя в пустой дверной проем. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах была такая ярость, что я на миг испугалась, не меня ли? Но нет, он посмотрел мягче, присел на корточки и осторожно коснулся моего плеча.

— Ты в порядке?

Голос хриплый, усталый, Я кивнула, хотя горло все еще жгло, а на шее, наверняка, уже проступали синяки. Протянула руку, чтобы закрыть дверь, но он опередил меня, встал, захлопнул ее и повернул ключ в замке два раза.

— Вставай, – сказал тихо. – На полу холодно.

Протянул руку с разбитыми костяшками, взялась за нее здоровой рукой, он легко поднял меня. Ноги подкашивались, но я устояла. Рыжий крутился под ногами, явно встревоженный.

— Спасибо... – прошептала. – Ты... ты зря ввязался. Валера... он мстительный. У него связи, деньги... Никто не знает, что он теперь сделает. Он может...

Алексей посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло то самое упрямство, которое я помнила еще с юности.

— А я не так прост, Снежана, – сказал спокойно. – И точно не тот пацан, которого ты знала раньше. Пусть попробует.

В его голосе не было хвастовства, только уверенность человека, который прошел через многое и знает себе цену. Я посмотрела на него, кровь все еще текла по виску, капала на щеку.

— У тебя бровь... Рассечена. Пойдем на кухню, я обработаю.

Он не возражал, мы прошли в кухню, я усадила его на табуретку у стола, а сама достала из аптечки перекись, стерильные салфетки, пластырь. Руки дрожали, но не только от пережитого ужаса, но и от того, что он здесь, рядом. Так близко, после восемнадцати лет. После того, как я с ним поступила.

Смочила ватный диск перекисью, осторожно прижала к ране. Он даже не вздрогнул, только слегка сощурился. Кожа была горячей, пахло морозом и тяжелым парфюмом. Я стояла между его коленей, наклонившись, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Пальцы задрожали сильнее, он позволял мне прикасаться к себе. После того, как я его бросила. После того, как уехала, не оглянувшись. После того, как выбрала другую жизнь.

— Прости... – вырвалось у меня тихо, почти шепотом.

Темные глаза заглянули прямо в душу. Я продолжала аккуратно промывать рану, но голос дрожал.