Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 29

Только дверь все равно должна остаться закрытой.

Я подошла ближе.

— Говори так.

За дверью повисла пауза.

— Через дверь?

— Да.

— Это унизительно.

Я почти усмехнулась.

— Для кого?

Он не ответил.

Потом произнес:

— Я привез твой шарф. Ты вчера ушла без него.

— Оставь у двери.

— Маша.

— Оставь у двери, Александр.

Я слышала, как он выдохнул. Сдержался. Он часто так делал: короткий вдох, пауза, потом ровный голос. Самоконтроль был его гордостью. Иногда мне казалось, что он и себя держит в подчинении так же жестко, как всех остальных.

— Хорошо. Я оставлю. Но сначала мы поговорим.

— Мы уже говорим.

— Нет. Ты прячешься.

Я прижалась плечом к стене рядом с дверью.

— Я защищаюсь.

— От меня?

В его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на настоящую обиду.

Как странно.

Когда женщина двадцать лет терпит холод, это семейный быт. Когда она закрывает дверь, это обида мужчины.

— От того, как ты со мной разговариваешь, — сказала я.

— Я приехал спокойно.

— Вчера ты тоже стучал спокойно.

— Потому что хотел забрать тебя домой.

— Я не просила меня забирать.

— Ты моя жена.

— Это не значит, что меня можно забирать.

Тишина.

Соседская дверь на втором этаже хлопнула. Кто-то начал подниматься по лестнице, замедлился на нашей площадке, видимо, увидел Александра, потом поспешил выше. Завтра весь подъезд будет знать, что у третьей квартиры стоял солидный мужчина и разговаривал с дверью.

Раньше я бы умерла от стыда.

Сейчас подумала: пусть.

Может, хоть кто-то услышит, что я сказала «нет».

— Маша, — начал Александр уже тише, — давай без этой демонстрации. Ты взрослый человек. Я взрослый человек. У нас семья. Дочь. Дом. Двадцать лет жизни. Нельзя перечеркнуть все, потому что ты обиделась на вечер.

— Я не перечеркиваю двадцать лет. Я наконец их вижу.

— Что ты видишь?

— Что я была удобной.

Он резко сказал:

— Неправда.

— Правда.

— Ты была моей женой.

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

— Вот в этом и проблема.

Я услышала, как он шагнул ближе к двери. Теперь нас разделяли, наверное, несколько сантиметров дерева, новый замок и цепочка.

— Ты правда считаешь, что я тебя не уважал?

Вопрос был опасный.

Не потому что в нем была угроза. Потому что на секунду в нем прозвучало почти человеческое непонимание. Александр действительно мог не видеть. Он мог считать свои подарки заботой, свое обеспечение любовью, свое молчание усталостью, свои приказы ответственностью.

И если я сейчас начну объяснять все двадцать лет, он найдет оправдание каждому пункту.

Не специально.

Просто так устроена крепость: любая стрела снаружи кажется нападением, а не просьбой открыть ворота.

— Я считаю, что ты давно перестал меня слышать.

— Я слышу тебя сейчас.

— Потому что я закрыла дверь.

Он ничего не сказал.

Мне вдруг стало очень больно.

Не остро, как вчера. Глубже. Потому что за этой дверью стоял не чудовище и не чужой человек. Там стоял мужчина, которого я любила большую часть своей взрослой жизни. Отец моей дочери. Тот, кто когда-то клеил пластырь на мою натертую пятку. Тот, кто в роддоме держал Олесю так осторожно, будто боялся сломать воздух вокруг нее. Тот, кто в первые годы мог принести мне горячий чай просто потому, что у меня замерзли руки.

Куда делся тот Александр?

Или он никуда не делся — просто со временем власть в нем выросла выше любви.