Измена. Я (не) вернусь! - Мила Реброва Страница 3

Я замерла.

Любимые пирожки Вадима.

— Доченька, что с тобой? Ты какая-то бледная…

Я не успела ничего сказать, она уже прошла на кухню, поставила контейнер на стол, посмотрела вокруг.

— Где Вадик? — спросила она, заглядывая в коридор. — Вадик, зять мой дорогой, ты где там? Иди пробуй, пока горячие!

Я сжала руки в кулаки.

— Мам…

Она обернулась.

— Что, солнышко?

Я сглотнула.

— Вадима больше не будет.

— Что? — она нахмурилась, потом рассмеялась. — В смысле «не будет»? Ты что, шутишь?

— Он ушёл, мама.

Голос дрогнул.

— Куда ушёл?

— Ушёл, мам. Навсегда.

Она смотрела на меня несколько секунд, потом помотала головой.

— Не говори глупости. Это Вадик. Он тебя всю жизнь любит. Он за тобой с первого класса бегал, надышаться на тебя не мог!

Я закрыла лицо руками.

— Мам, он нас бросил…

— Перестань! Может, ты что-то не так поняла?

— Он собрал вещи и уехал!

Мама замерла.

— Алёна… нет…

— Да, мам. Он сказал, что я больше не могу рожать, что хочет сына. И… и… — меня затрясло, — и у него другая…

Словно плотина прорвалась.

Я разрыдалась.

Бросилась к маме, вцепилась в неё, будто только она могла меня спасти.

— Мам, что мне делать?! Как жить без него?!

Она гладит меня по спине, но я чувствую, как её руки тоже дрожат.

— Нет… Нет… — она шепчет, качая головой. — Вадик так не мог. Не мог, доченька…

Но её голос тоже ломается.

Я всхлипываю.

— Мог, мама. Он ушёл.

— Это не может быть правдой, это какой-то сон…

— Я тоже так думала…

Мама закрывает рот ладонью.

Глаза у неё наполняются слезами.

И вот уже не только я плачу.

Она тоже.

Мы стоим в кухне, обнявшись, и рыдаем в голос.

Хорошо, что девочки в детской и ничего этого не слышат.

* * *

Мы долго сидели в кухне.

Я всхлипывала, уткнувшись в мамино плечо, а она гладила меня по голове, тихо повторяя одни и те же слова:

— Этого не может быть.

— Нет, Алёна, он так не мог…

Но он мог.

Он ушёл.

Мама тяжело выдохнула, обняла меня крепче.

— Как же так… Господи, как же так…

Я слышала, как её дыхание сбивается, как оно становится прерывистым. Она тоже не верит. Ей тоже больно.

Потому что для неё Вадик всегда был не просто зятем.

Для неё он был сыном.

Я закрыла глаза.

Помню, как ему было шестнадцать. Как они с родителями возвращались с дачи. Как их машина попала в аварию.

В один день Вадим потерял всех.

Я тогда ничего не понимала. Мне тоже было шестнадцать, и в моём мире такого просто не могло случиться.

Но оно случилось.

Помню, как он стоял в дверях нашей квартиры, такой потерянный, с опущенными плечами и пустым взглядом.

Помню, как мама прижала его к себе, погладила по голове, как маленького.

— Теперь ты наш, Вадик, — сказала она тогда.

Он молчал.

Но обнял её в ответ.

С того дня мама стала для него второй матерью. А он — сыном, которого у неё никогда не было.

Она пекла ему пирожки, проверяла, тепло ли он одет, следила, чтобы он вовремя ел.

Когда мы поженились, она плакала так, будто выдавала замуж сразу двоих детей.

А теперь он предал не только меня.

Он предал её.

Мама медленно отстранилась, посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Он вернётся, — вдруг сказала она, срывающимся голосом.

Я покачала головой.

— Нет, мама.

— Вернётся, — упрямо повторила она. — Он не мог просто так. Не мог.

Она всё ещё не верит.

Она отказывается верить.

Я понимаю.