Развод. Война без правил - Елена Валерьева Страница 31

На четвёртый день после того почти-поцелуя Илья перешёл к новому этапу войны. Он подал заявление в органы опеки. Я узнала об этом в 13:40, когда мне позвонили из квартиры. Там была Лера, голос — слишком ровный, а значит, она на пределе.

— Мам.

— Да, солнце.

— Тут какие-то женщины пришли.

У меня похолодели руки.

— Какие женщины?

— Одна в сером пальто, другая с папкой. Они сказали, что из опеки. И хотят посмотреть, как мы живём.

Я встала так резко, что кресло отъехало назад.

— Ты им открыла?

— Нет. Я умная, между прочим.

Вот в этот момент я чуть не разрыдалась от любви к собственному ребёнку.

— Умница. Ничего не открывай. Я еду.

— Мам…

— Что?

— Они говорят, что если не откроем, это будет «зафиксировано как отказ от взаимодействия».

Сволочи. Я уже хватала сумку, когда подняла голову и увидела в дверях Гранта. Он, видимо, услышал по голосу или просто прочитал всё по лицу.

— Что случилось?

— Опека, — выдохнула я. — Илья подал что-то. Они пришли к детям домой. Сейчас.

Не помню, как закончилась следующая минута. Правда. Всё происходило слишком быстро. Грант взял телефон, коротко бросил кому-то: «Ремезова ко мне. Срочно. Машину ко входу. Сейчас». Потом посмотрел на меня.

— Поехали.

— Я сама…

— Поехали, Алина.

Не приказ, не давление, просто констатация. И я снова пошла за ним, потому что в моменты, когда у тебя отбирают чувство почвы под ногами, очень трудно отказаться от человека, который эту почву умеет быстро организовать.

В машине я звонила Лере каждые две минуты. «Не открывай». — «Не открываю». — «Мила где?» — «Со мной». — «Егор?» — «Тоже». — «Все вместе?» — «Да, мам». — «Умница». Рядом, напротив, сидел Грант и писал кому-то сообщения с такой скоростью, будто у него отдельный канал связи с реальностью. Через пять минут он поднял глаза.

— Ремезов уже едет туда. До вас будет почти одновременно.

— Спасибо.

— Не сейчас.

Я кивнула, потом не выдержала:

— Он что, решил доказать, что я плохая мать?

— Он решил создать документальную базу под будущую стратегию, — холодно ответил Максим. — Обычный заход: нестабильная среда, съёмное жильё, эмоциональное состояние матери, давление на детей, намёк на «опасное новое окружение».

Я медленно повернулась к нему.

— «Новое окружение»?

— Если он захочет, он попытается использовать и это.

Мне стало холодно. По-настоящему.

— То есть вас.

— Да.

Мы молчали секунд десять. Потом я спросила:

— Вы жалеете теперь, что вообще подошли ко мне?

Он посмотрел так, что стало почти стыдно за вопрос.

— Нет.

И снова это его проклятое спокойствие. Без красивых обещаний, без «я всё решу». Просто — нет. Иногда этого достаточно, чтобы женщина в критическом состоянии почти сломалась от чувства благодарности.

У подъезда стояли две женщины. Одна действительно в сером пальто, вторая — с папкой. Рядом уже был Ремезов, и, судя по его лицу, разговор шёл не в пользу опеки. Я вылетела из машины раньше, чем водитель успел открыть дверь.

— Я мать детей, — сказала я резко. — Что происходит?

Женщина с папкой повернулась.

— Алина Сергеевна Мирская?

— Да.

— Нам поступил сигнал о возможной дестабилизации условий проживания несовершеннолетних после резкого изъятия детей из привычной семейной среды…

— Изъятия? — переспросила я тихо. — Вы сейчас серьёзно?

— Мы обязаны проверить.