Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 317

— Мне очень хочется, чтобы ты снова вошла в мою жизнь, – продолжала Вайолет. – Если ты согласна.

— Боже, сколько драматизма!

— Конечно, в определенные моменты жизни я не поддерживала тебя… своим присутствием. Потому что мне… мне приходилось нелегко. В последнее время. То есть я хочу сказать, этот период… он… затянулся. Я сама уже вся извелась. Может, внешне со мной полный порядок, но на самом деле…

— Это я уже слышала. Ты хоть представляешь степень своего лицемерия?

— Мне кажется, ты совершенно не учитываешь мои старания…

— А с какой стати я должна учитывать? У тебя муж для этого имеется.

— Ты – моя самая близкая подруга.

Венди расхохоталась, однако не возразила.

— Но я же, по сути, права! Ты всегда, с самого моего рождения, была для меня самым важным человеком. Мы с тобой нужны друг дружке, правда ведь?

Венди не ответила. Молчание ее затянулось и было нарушено только позднее, после комментария Вайолет – мол, вот и снова весна пришла. А до тех пор они наблюдали, как на город ложится вечерняя дымка, и каждой казалось, что есть все причины надеяться на лучшее, и одновременно – что причин таких нет. Две растерянные девочки снова на крыше, и снова в сумерках, только уже не в доме на Фэйр-Окс. Родные сестры, ирландские близняшки, обе не запланированные родителями, они мысленно вернулись в те времена, когда веришь – взрослые всегда знают, что делают. Сейчас все было почти как шестнадцать лет назад: в будущее глядели две молодые женщины, благословленные взаимопониманием без нужды в словах и неведением относительно этого свойства жизни – не даваться в руки.

Посреди жизни[199]

10 декабря 2017 года

Восемь месяцев спустя

— Слышали? Мистер Калхун умер.

— А кто это?

— Преподаватель истории чернокожих.

Мэрилин наблюдала, стояла в дверях столовой. Дочери, все четыре, горячо спорили – наваливались локтями на стол-трансформер, так что поскрипывали две дополнительные панели посередине.

— Калхун никакую историю не преподавал.

— А вот и преподавал.

— Да нет же. Он риторику вел, а совсем не историю.

Мэрилин вошла, приблизилась к Грейс, поцеловала ее в темечко:

— Проследишь, чтобы до смертоубийства не дошло, ладно, Гусенок?

Грейс запрокинула лицо, просияла мудрой, всепрощающей улыбкой. Вот так же она улыбалась много лет назад, сидя высоко на детском стульчике, с буддистским благодушием озирая родителей и сестер.

Декабрь близится к середине – время, когда можно собрать в доме всех дочерей разом. День благодарения номер два. Мэрилин вернулась в кухню – взглянуть, как там индейка себя ведет в духовке.

— Нет, – доказывала Вайолет. – Калхун преподавал историю чернокожих.

Венди, самую малость навеселе, рада была поспорить с сестрой, тем более что тема – отвлеченная, риска никакого. Венди откинулась на спинку стула, сложила руки на груди, смерила Вайолет оценивающим взглядом. Отчеканила:

— А вот это уже расизм, – и боковым зрением заметила, что Лиза глаза закатила.

— Откуда такие выводы? – вскинулась Вайолет.

— Калхун сам был черным. Если человек – афроамериканец, это еще не значит, что он должен вести историю афроамериканцев.

— А он, представь себе, вел. И никакой это не расизм – говорить, что чернокожий преподает историю чернокожих.

— Вовсе Калхун не черный. Это мистер Уайтмен – черный. Был.